Фрэнк Йерби - Изгнанник из Спарты

- Берегись, отец! - крикнул Аристон, но было уже слишком поздно; камень белесым пятном промелькнул на фоне золотистого пополуденного неба. Аристон увидел, как он ударил его приемного отца прямо в лоб, увидел, как кровь хлынула внезапной, неукротимой струей, но к этому моменту он был уже в воздухе, легким, стремительным соколом налетев на врага Тимосфена.

Его противник был по меньшей мере вдвое сильнее его, но не имел никакой подготовки. Будучи искусным панк-ратиастом, Аристон мгновенно опрокинул своего мощного бородатого врага, затем, как только он поднялся, вновь поверг его на землю ударом ногой в подбородок, рубанул его по шее ребром ладони один этот удар мог бы убить более слабого человека, - вторым таким же ударом, только горизонтальным, перебил ему переносицу, вызвав обильное кровотечение, и уже собирался добить его, когда скифские наемники, выполнявшие в Афинах обазанности городской стражи и привлеченные криками прохожих, ставших свидетелями нападения, выбежали из-за угла, гремя доспехами, схватили злоумышленника и увели его с собой.

266

Только после этого Аристон сделал то, что ему следовало бы сделать в первую очередь: он поспешил на помощь к Тимосфену.

Дела всадника были плохи. Все его лицо было залито кровью. Крови было столько, что лишь после того, как его уложили на носилки и принесли в лечебницу врача Офиона, обнаружилось, что его правое бедро было раздроблено как минимум в трех местах, при этом осколки бедренной кости вонзились в мышцы его бедра, подобно множеству остро отточенных лезвий. И что еще хуже, ореховидный сустав бедра был разбит до такой степени, что его невозможно было восстановить.

- Ну что? - спросил Аристон Офиона, когда тот закончил обследование.

Врач медленно покачал головой.

- Он обречен, - печально произнес он. - Хуже всего то, что он не умрет сразу. Его организм слишком силен. Видишь ли, в его возрасте подобные повреждения бедренных костей не заживают. Ногу я мог бы залечить; в этом случае он бы просто остался калекой. Но я не знаю способа залечить сломанное бедро. В конце концов начнется заражение крови, и он умрет. Если и не от заражения, так от истощения, от бесконечных бессонных ночей, от невыносимой изматывающей боли. Пройдет время, и даже опиум не сможет облегчить его страдания. А рана на лбу - пустяк. Небольшое сотрясение, только и всего.

Аристон посмотрел в глаза врачу и, проведя языком по высохшим, потрескавшимся губам, выдавил из себя только одно слово: "Сколько?"

- Полгода. Год. А может, и два. Но нам следует молить богов, чтобы конец наступил как можно скорее. Это будет тяжкое зрелище, Аристон. Будь с ним рядом, постарайся сделать для него все, что в твоих силах.

- Я не отойду от него ни на шаг, о достойный врач! - поклялся Аристон и, повернувшись, поспешил обратно в комнату, где лежал Тимосфен.

И все же ему пришлось удалиться от ложа Тимосфена, причем на весь день и всю ночь, пока его приемный отец мирно спал под воздействием сонного зелья, которое дал ему

врач. Первым делом Аристон направился в тюрьму, где раб по имени Пактол ожидал того часа, когда он предстанет перед гелией, народным судом, по обвинению в попытке убийства знатного афинянина. Он пошел туда потому, что на первый взгляд ужасное злодеяние Пактола было напрочь лишено всякого смысла. Любой раб прекрасно знал, что убийство или даже покушение на жизнь всадника означало для него мучительную смерть от рук государственных палачей. Афинский гражданин, охваченный яростью или отчаянием, еще мог бы бросить вызов судьбе, зная, что его в худшем случае ожидает чаша с ядовитым соком крапчатого болиголова, то есть относительно безболезненная смерть. Но раб, готовый испытать на себе изощренное искусство афинских палачей, должен был бы иметь для этого столь ужасные основания, что их трудно было даже вообразить. А какие вообще могли быть основания у любого слуги желать смерти Тимосфена, добрейшего человека, ни разу в жизни не поднявшего даже голоса на своих рабов, не говоря уж о том, чтобы поднять на них руку?

Значит, Пактол должен был быть наемным убийцей. Но кто мог его нанять? Насколько было известно Аристону, у его приемного отца не было ни одного серьезного врага. Да и неужто наемный убийца стал бы среди бела дня кидаться камнями? Разве не разумнее было бы вонзить нож в спину своей жертве в уличной толпе? Или выпустить стрелу из укрытия? Или подсыпать яд в чашу с вином в какой-нибудь таверне.

Все происшедшее не поддавалось никакому объяснению. И именно поэтому Аристон хотел поговорить с убийцей.