Фрэнк Йерби - Изгнанник из Спарты

- Эта маленькая Фетис - ну ты помнишь, дочь Париса, - по-моему, очаровательное дитя, Аристон. А ты так и не навестил ее с тех пор, как я ввел тебя в их дом.

- Мне не нравятся очаровательные дети, отец, - серь

езно сказал Аристон. - Я предпочитаю взрослых женщин - умных, своенравных, страстных. С независимым характером. И красота меня не привлекает. Скорее даже отталкивает. Красота это проклятие. По крайней мере для меня она всегда была проклятием. Ибо что дала она мне в жизни, кроме ужаса и страданий? Если я когда-либо женюсь, - что, по правде говоря, очень сомнительно, ибо этот мир слишком неподходящее место для того, чтобы приводить в него детей, - то можешь быть уверен, моя жена будет некрасивой. Или еще лучше - уродливой.

Тимосфен с удивлением уставился на своего приемного сына.

- Клянусь Афродитой, - воскликнул он, - ты можешь толком объяснить почему? Аристон улыбнулся.

-Все очень просто, отец. Красота определяет всю жизнь женщины. Я ни разу не встречал красивой женщины - а у Парфенопы я видел многих красавиц, чьи интересы не замыкались бы полностью на собственной очаровательной персоне. Все по-настоящему привлекательные женщины, которых я знаю, только и делают, что милостиво принимают знаки внимания мужчин и в придачу цветы, подарки, драгоценности, наряды и просто деньги. Можешь назвать меня эгоистом, но если уж я завожу семью, то хочу быть хозяином и повелителем в своем доме. Моя милость должна быть желанна для моей супруги, а не ее для меня. Я хочу, чтобы мое слово было законом, чтобы любая моя прихоть воспринималась как царственное повеление. А что может быть лучше для этого, чем женщина, которая получает урок смирения всякий раз, когда смотрится в зеркало? Что может лучше способствовать кротости и покорности женского сердца, чем ясное понимание того, что ее господин в любой момент может хлопнуть дверью и на любом углу найти себе куда более соблазнительное тело и очаровательное личико. И можно ли найти более надежную гарантию супружеской верности, чем лицо и фигура твоей жены, вызывающие у потенциального соблазнителя приступ зевоты?

- Я вижу, ты все обдумал, не так ли? - сказал Тимосфен.

- Вот именно - вплоть до подходящей кандидатуры,

девушки, на которой я никогда не смогу жениться, что, согласись, особенно смешно.

- И кто же она?

- Хрисея, сестра Даная. Не беспокойся! Я отлично знаю, какой дурной славой пользуется эта семья! Пандор и его младший сын Халкодон - законченные извращенцы, а Брим просто грубая скотина. И только мое уважение к Данаю не позволяет мне открыть ему глаза на то, что всем очевидно; его почтенная мать по крайней мере дважды наставила рога этому жеманному старому щеголю: раз с сыном мясника, произведя на свет Брима; и другой раз - с царственной особой, зачав от него Даная, единственного приличного человека - возможно, не считая Хрисеи - во всей этой семье.

- Почему ты говоришь "возможно", если влюблен в нее? - осведомился Тимосфен. Аристон весело расхохотался.

- Да я вовсе не влюблен в нее! - сказал он. - Как можно любить девушку, которую ты никогда не видел?

- Ты ее ни разу не видел? Да полно, Аристон! Даже в дни моей молодости можно было найти способ - подкупить рабынь, сесть рядом в театре, подстеречь на углу во время женских празднеств, таких, как праздник Артемиды, Па-нафинеи и...

- Ну разумеется! Но все дело в том, что я не хочу глядеть на нее. Я в любом случае не могу на ней жениться, поскольку она гражданка Афин; в таком случае, к чему мне ее соблазнять? Благодаря Парфенопе и ее маленьким нимфам я не испытываю недостатка в женской ласке. А так это просто игра. Я прошу Даная передать ей мои заверения в совершеннейшей преданности, чего он наверняка не делает, так как все эти разговоры ему явно не нравятся, в то же время это служит достаточным объяснением моей несговорчивости для чересчур ретивых мамаш и настырных папаш-метеков, уже считающих деньги, которые я от тебя унаследую.

- А в действительности дело вовсе не в ней, - подытожил Тимосфен.

- Нет. Дело в двух других женщинах, - тихо произнес Аристон.

- И кто же они?

- Парфенопа, которая так хорошо удовлетворяет мои физические потребности, что тем самым отбивает у меня охоту совершать всякие глупости, и Фрина, память о которой согревает мне дущу.

- Ты очень странный юноша, - заявил Тимосфен. - Должен признаться, что не пони...

Это было все, что он успел сказать, ибо в это самое мгновение его лошадь вдруг встала на дыбы с пронзительным ржанием. Как и все афинские всадники, Тимосфен был великолепным наездником. Он ухитрился совладать с мечущимся, хрипящим, обезумевшим животным, но лошадь тут же вновь вздыбилась, молотя передними копытами прозрачный воздух; на этот раз Аристон успел заметить камень, ударившийся о булыжники мостовой после того, как он с огромной силой врезался в бок серого жеребца. Чуть повернув голову, он встретился взглядом с невысоким коренастым человеком Гераклового телосложения; его лицо, окаймленное густой черной бородой, было совершенно искажено лютой злобой, а его огромный кулак сжимал еще один камень.