- Итак, сахиб махараджа, сколько я вам должен? - спросил Тарвин после того, как удостоверился в том, что никто из кули, даже самых неосторожных и безрассудных, не погиб.
- Это было прекрасное зрелище, - сказал махараджа. - Я такого никогда не видывал. Жалко, что это нельзя увидеть еще раз.
- Что я вам должен? - повторил Тарвин.
- За это? О, да это же мои люди! Ну съели они немного рису, и к тому же почти все они отпущены из моих тюрем. Порох взяли со складов арсенала. Так какой же смысл толковать о том, кто кому должен? Да что я, какой-то там бунниа, который станет считать долги? Это была прекрасная тамаша! Клянусь Богом, от этой плотины и следа не осталось!
- Я мог бы все отстроить заново, если бы вы захотели.
- Сахиб Тарвин, если бы вы прожили здесь еще год-другой, вы, наверное, и получили бы счет; кроме того, хочу сказать вам: все, что вы заплатите, заберут те, кто расплачивается с заключенными, и, значит, ваши деньги не сделают меня богаче. У вас работали мои люди, рис нынче дешев, и кроме того, им повезло - они видели тамашу. Этого больше чем достаточно. Нехорошо говорить о платежах. Давайте вернемся в город. Клянусь Богом, сахиб Тарвин, вы человек ловкий. Теперь некому будет играть со мной в пахиси и веселить меня. И махараджа Кунвар тоже расстроится. Но это хорошо, когда мужчина женится. Да, это очень хорошо. Почему вы уезжаете, сахиб Тарвин? Это что, приказ правительства?
- Да, американского правительства. Я нужен там, чтобы помочь ему управлять государством.
- Вы не получали никакой телеграммы, - простодушно заметил король. Хотя вы такой ловкий, что...
Тарвин весело засмеялся, развернул лошадь и ускакал, оставив короля несколько заинтригованным, но совершенно безучастным. Тот, наконец, научился воспринимать Тарвина и его повадки как своего рода природное явление, неподвластное чему бы то ни было.
У дома миссионера Тарвин по привычке попридержал лошадь и несколько мгновений смотрел на город; и вдруг он так остро почувствовал чужеродность всего того, что окружало его здесь, - чувство, предвещавшее скорые перемены в его жизни, - что он вздрогнул.
- Все это было лишь сном, дурным сном! - пробормотал он. - А хуже всего то, что в Топазе никто не поверит и в половину случившегося со мной. Глаза его, блуждавшие по выжженной солнцем земле, засверкали при воспоминаниях о днях, прожитых в Раторе. "Эх, Тарвин, старина, в твоих руках было целое королевство, и что же в результате? Ты уезжаешь ни с чем, а эта страна смотрит тебе вслед с чувством превосходства. Ты одурачил сам себя, дружище, думая, что ты приехал в Богом забытую дыру, - и ты сильно ошибся. Если ты целых полгода провозился здесь, пытаясь добыть то, что тебе нужно, а потом не смог удержать это в руках... значит, ты только того и заслуживаешь... Топаз! Бедный Топаз!" - он снова скользнул взглядом по раскинувшейся красно-бурой равнине и громко рассмеялся. Маленький городок у подножия Большого Вождя за десять тысяч миль отсюда, ничего не подозревающий о том, какие мощные силы ради него были приведены в действие, этот городок, пожалуй, рассердился бы на Ника за неуместный смех; ибо Тарвин, не успев еще прийти в себя от тех событий, что до основания потрясли Ратор, относился теперь несколько свысока к своему родному городу, который мечтал когда-то превратить в столицу американского Запада.
Он хлопнул себя по бедру и развернул лошадь в сторону телеграфной станции. "Клянусь всем святым, хотел бы я знать, - думал он, - как же мне теперь уладить дело с миссис Матри? Если бы она увидела даже плохонькую стеклянную копию Наулаки, то и тогда у нее потекли бы слюнки". Лошадь быстро скакала вперед, и Тарвин, перестав мучить себя этим вопросом, беспечно махнул рукой. "Если я сумел примириться с этой неудачей, смирится и она. Надо только подготовить ее телеграммой".
Оператор телеграфной станции, он же главный почтмейстер Гокрал Ситаруна, до сих пор не может забыть, как странный англичанин, который, в сущности, и не англичанин и потому вдвойне непонятен, в последний раз поднялся по узенькой лестнице, уселся на сломанный стул и потребовал абсолютной тишины; как после пятнадцатиминутного зловещего молчания и подкручивания тонких усов он тяжело вздохнул, как обыкновенно вздыхают англичане, когда съедят что-нибудь вредное для себя, и, отстранив оператора, набрал номер соседней станции и отбил послание, действуя несколько высокомерно и решительно; и как он надолго остановился перед последним ударом, приложил ухо к аппарату, как будто тот мог что-то сказать ему, и наконец, широко и лучезарно улыбнувшись, произнес:
Читать дальше