Желудок сводило; поесть бы — груш, яблок... ему вспомнились сияющие желтые абрикосы, которые он позавчера видал у торговки на площади. Марко простоял там чуть не четверть часа — ему еще никогда не приходилось пробовать абрикосы. Из здания суда вышел господин и купил их полный кулек. Марко стоял, а господин шел мимо него; он вынимал из кулька абрикос, сосал его, потом клал в рот и выплевывал косточку на землю; когда он поравнялся с Марко, тот посмотрел ему в глаза, и господин в свою очередь оглянулся на него. Марко задрожал, в глазах у него потемнело, и он услышал слова: «На, мальчик, ешь!» Но господин медленно удалялся прочь, не произнеся ни слова...
Потом его осенило... торговка иногда отворачивалась, да, даже вставала и отходила в сторону. Вот бы подойти, не торопясь, небрежно, будто он только хочет посмотреть, и взять тот абрикос, который лежит там, с краешку... Но он не решился. Теперь он жалел, что не решился...
Марко запутался в длинном балахоне, споткнулся, распятие грохнулось на каменистую тропинку, а он ударился лбом об дубовую крестовину. Пономарь схватил его за руку, приподнял и встряхнул.
— Ты что, крест хочешь сломать, а? Или мне тебя еще учить, как ходят? Становись!
И голос священника раздался сзади:
— Мальчик, до чего ты неловок! Разве ты не знаешь, что несешь в своих руках Христа?
Марко не взглянул ни на пономаря, ни на священника — он и так видел два толстых, сердитых, безжалостных лица. Он дрожал, и пот, струившийся по его лицу и по всему телу, сразу же становился ледяным. Он взял крест и поднял его; Христос закачался в воздухе, колыхнулся, задрожал, а потом начал равномерно подыматься и опускаться в такт Марковым шагам...
Люди страшны, сильны, злы. Марко боялся людей. Сейчас, когда пономарь кричал на него, а священник сердился, ему хотелось убежать, спрятаться и чтобы кто-нибудь погладил его по голове и сказал: «Бедный Марко!..» Тот господин прошел мимо, посмотрел, но не бросил ему абрикоса: «На, мальчик, ешь!» А что составлял для господина один абрикос! Марко б его любил, радовался, встречая на улице, а случись что-нибудь у господина, например, потеряй он что, Марко б ему тотчас принес. А когда Марко, взрослый, ученый и красиво одетый, вернулся бы из гимназии и поздоровался с господином, тот поглядел бы на него и удивился, а Марко ему в ответ: «Смотрите, сударь, я тот, кому вы дали абрикос!» Если бы у него был хоть один сияющий, желтый, сочный абрикос! В желудке, казалось, лежал камень; он поворачивался и подпрыгивал при каждом шаге. Страшно тяжелым был этот камень, и казалось, будто он сосет кровь из рук, из ног. Марко устал и мечтал присесть ненадолго, хотя бы на минуту, чтобы отдохнуть; крест он положил бы рядом, и руки в приятной истоме легли бы на колени.
Тропа стала шире и превратилась в ухабистую и пыльную дорогу, которая вилась по холму, подымаясь к грязной горной деревне. Вдоль дороги росли темнолистые груши, близ деревни стояла пара высоких пустых сушилок для сена. Процессия двигалась мимо старых, крытых соломой домов: оконницы были выкрашены где в красный, где в зеленый цвет, возле каждого дома громоздилась куча навоза, иной раз даже перед самой входной дверью, так что в дом надо было пробираться боком. Дети в грязных рубашонках, толстые, пугливые и любопытные, высыпали на порог; из домов вышли несколько сгорбленных женщин в зеленых воскресных платьях, платках с цветочным узором, с большими четками в руках и присоединились к процессии. После деревни дорога пошла под уклон; с правой стороны холм обрывался, точно в глубокую пропасть. Внизу начиналась узкая долина, и у склона холма, под деревней, бил ключ, который поил в долине поля и луга, а потом терялся в болоте. Процессия свернула налево, вверх по склону. Деревня осталась позади, и снова широкой полосой потянулись вдоль дороги пустующие росчисти. Только кое-где росла кукуруза, стояли группами груши и сливы, тень раскидистого ореха порой ложилась на дорогу.
Они медленно двигались вперед по круто забирающему в гору каменистому проселку. Молитвы звучали тише; священник, который молился по-прежнему, временами глубоко переводил дух; с лица его пот катился градом. Лица женщин и мужчин отупели, глаза глядели пусто; едва ворочая языком, они повторяли, как во сне: «Моли бога за нас!» Солнце палило беспощадно, лучи врезались в тело, точно слепящие бритвы. И придорожный терновник, и старые деревья с искривленными ветвями, и скучные, скучные полосы вскопанной земли — все было тихо и неподвижно, не дохнуло, не шевельнулось. Имена святых, призываемых хриплыми, истомленными жаждой голосами, умирали в раскаленном воздухе; ветра, который бы отнес их вдаль, чтобы там где-нибудь встрепенулись и зашумели, прислушиваясь, деревья, не было...
Читать дальше