Александр Борин - Крутые повороты

А кто творит прогресс? Известно: железная дорога.

Система компаунд, перегрев пара, подогрев воды… Изобретатели Кларк, Вебб, Бородин, Лопушинский… Разве это люди, связанные с промышленностью?.. Ничего подобного, это железнодорожники, эксплуатационщики. Они, и только они, создали современное лицо рельсового транспорта.

А Госплан рассчитывает на соревнование ради прогресса подвигнуть промышленников. Пустое предприятие!

— Машина, которой еще не имеет мир, — сказал Ломоносов, — не явится готовенькая, как Минерва из головы Юпитера. Ее могут вынянчить только рельсы.

Кржижановский слушал Ломоносова внимательно, не перебивая.

Когда Ломоносов закончил, он сказал:

— Прежде чем рельсы начнут вынянчивать, надо, чтобы кто-нибудь из промышленников построил тепловоз. Пока его нет в природе, нечего и вынянчивать… — Он добавил: — Пусть рельсы вынянчивают сразу несколько тепловозов, отобранных нашим конкурсом. Или вы, Юрий Владимирович, возражаете?

Ломоносов на шутку не отозвался. Неожиданно спросил:

— Мне сообщили, Госплан готов ассигновать на конкурс не миллион уже рублей золотом, как предполагалось, а все полтора миллиона?

Кржижановский посмотрел на него.

— Да, — сказал он, — если конкурс состоится, действительно уйдет полтора миллиона.

Ломоносов проговорил негромко:

— Несметные деньги! Как вы можете ими рисковать?

Кржижановский встал из-за стола. Дошел до окна. Вернулся.

— Да, Юрий Владимирович, — сказал он. — Несметные. — Он не дал Ломоносову возразить. — По поручению Владимира Ильича мы подсчитали, во что обойдется затея, даже если конкурс вообще, — досказал резко, — сорвется…

— Не поступит ни одной иностранной машины?

— Да… если не поступит ни одной иностранной машины. Мы потеряем тогда сто — сто пятьдесят тысяч золотых рублей…

— Гроши? — спросил Ломоносов.

— Нет, Юрий Владимирович, — сказал Кржижановский. — Вы знаете, совсем не гроши…

Он молча еще раз прошелся по кабинету. Сказал спокойно, но видно было, как Глеб Максимилианович волнуется:

— Владимир Ильич спросил, велики ли шансы, что за границей откликнутся на наше предложение.

— Мизерные! — сказал Ломоносов.

Кржижановский кивнул.

— Именно это я и сказал Владимиру Ильичу: «Шансы мизерные». — Вздохнув, Кржижановский повторил: — Совсем мизерные. — Он вплотную подошел к Ломоносову. Произнес: — А Владимир Ильич мне ответил: «И все-таки я за то, чтобы мы ассигновали эти средства».

Глеб Максимилианович замолчал. Возвратился к себе за стол. Сказал, уже не скрывая волнения:

— Раз мы, социалисты, на весь мир заявили, что выступаем за свободу научно технического творчества, то надо же это и на деле доказать. На словах нам никто не поверит. Мы должны быть готовы из последних средств оплачивать талантливую научную мысль… Тратиться на науку никогда не дорого, Юрий Владимирович… Такова отныне российская государственная политика…

— А практически? — спросил Ломоносов.

— Что практически? Если заграница не откликнется? — Он засмеялся. — Состязаться станете вы с Гаккелем… Устроим конкурс двоих… Но, может быть все-таки откликнется, а, Юрий Владимирович? — Кржижановский взял со стола бумагу, несколько секунд молча в нее глядел. Заговорил просто и буднично: — Вот условия конкурса, которые по поручению Владимира Ильича я и предполагал с вами обсудить. Если бы вы, простите, не заупрямились… Участие в конкурсе могут принимать на равных условиях как русские, так и иностранные частные и государственные заводы, организации и частные лица… Первая премия — 650 тысяч золотых рублей, вторая — 350 тысяч, третья — 300 тысяч. Уплата премий производится в валюте страны завода-строителя по курсу дня уплаты… Жюри — пять человек. Из них трое — представители от высших технических учебных заведений Москвы и Петрограда и двое приглашаются от Международного бюро железнодорожных конгрессов. Срок конкурса — 1 марта 1924 года. В этот день готовые локомотивы должны поступить в Петроград на ветку Гутуевского острова. — Глеб Максимилианович остановился. — Как вы, железнодорожник, можете быть к этому равнодушны? — Он пожал плечами. — Признаться, Юрий Владимирович, я этого не понимаю.

Оба они замолчали.

Наконец Ломоносов сказал:

— Утопия, Глеб Максимилианович… Я всего-навсего грубый путейский инженер. В политическом шуме пользы не вижу. Вы мне дайте построить машину и пустить ее на рельсы. — Усмехнулся: — Я вам сэкономлю полтора миллиона…