Крук держит вытянутые руки на столе, опершись на локти и глядя в бумаги. Выпуклые глаза прикрыты веками, негритянские губы сложены холодно, жёстко. Он взглядывает на Нину и продолжает читать — какое-то там незначительное дело не может отвлечь его внимание от важной бумаги.
Нина тихонько садится на свой стул, положив сумочку не на обычное место в углу, а возле себя. Значит, хочет отдать расписку.
— Нина Наумовна, вчерашняя корреспонденция отослана?
— Вся, Прокоп Панасович.
— Ум-гу!…
И снова углубляется в чтение. Нина шелестит бумагой, готовит машинку к работе. Крук откладывает бумаги в сторону.
— Так. Хорошо. Ну, Нина Наумовна, что вы можете сказать?
Нина Наумовна сразу же встаёт, берёт свою кокетливую сумочку и подходит к столу.
— Садитесь и рассказывайте.
Нина садится и твёрдо смотрит Круку в глаза.
— Я ничего им не дала, Прокоп Панасович.
— О??
— Никакой семьи, детей нет. Там трое молодых людей. Одна женщина и двое мужчин. Я сначала расспросила всё у консьержки, а потом, чтобы проверить её в лавочке и прачечной. Все говорят, что эти люди — пьяницы. Бывшие офицеры царской армии. Женщина — любовница их обоих.
(Никакого замешательства или неловкости — точный деловой доклад, и ничего больше).
— Я застала их всех троих. Они только что встали. Один их них симпатичный, он судя по всему болен. Страшно кашлял, наверное, туберкулёз. Но ни женщина, ни второй жилец не обращали на кашель никакого внимания. Тогда я и решила ничего не давать. Они сразу пропили бы всё, и ему стало бы ещё хуже. И вообще, считаю, такой способ помогать — неправилен. Можете меня ругать. Это всё.
— Что же вы им сказали? Кто вы, зачем пришли?
— Я сказала, что разыскиваю брата, офицера, что мне говорили, будто они могут дать мне информацию. Они были очень вежливы, но, конечно, ничего сообщить не могли. Вот деньги.
Нина вынимает их из сумочки и кладёт на стол.
Крук сидит с опущенными глазами.
— Гм! Так вы полагаете, что такой способ помогать — плох? А какой же, по-вашему, лучше?
Нина холодно и независимо поднимает голову.
— По-моему, надо дать этим людям работу.
— Да? Работу любит не каждый.
— Не любит, не нужно. Его дело.
Крук внимательно смотрит на Нину и снова опускает глаза. Помолчав, он со странной улыбкой говорит:
— Маленький пример. Мой близкий приятель полюбил молодую девушку. Он богат, она очень бедна, где-то служит. Он предложил ей работу: поехать с ним (став женой, разумеется) в Бразилию, купить клочок земли и обрабатывать вместе. Отказалась. Вот и вся работа.
Нина делает гримаску.
— Это совсем другое дело. Если она его не любит, не стоит выходить замуж ради работы…
— А если б любила, то, по вашему мнению, следует ей принимать это предложение?
Нина неохотно пожимает плечами.
— Я её не знаю и ничего сказать не могу.
Круку хочется спросить: «А вы сами поехали бы?» — но почему-то становится тоскливо и неловко.
Нина, подождав немного, официально спрашивает:
— Я могу, Прокоп Панасович, заняться своей работой?
— Да, можете. Благодарю за выполненное поручение.
Нина отходит и уже смело шелестит бумагой и постукивает машинкой. А Крук мрачно и сонно подвигает к себе чистый листок и начинает рисовать домики с рвущимся из труб дымом, похожим на веники.
Натягивая перчатку, Леся выходит из пансиона. Небо молодое, с бодрящей голубизной. Колкая свежесть касается щёк. Солнце вверху, за домом, а в Люксембургском саду оно будет над головой.
И вдруг Леся видит в нескольких шагах перед собою высокую, плечистую фигуру. Один, без собаки. А по другую сторону улицы знакомая фигурка детектива.
Леся прибавляет шаг и окликает Гунявого. Он оглядывается и. узнав Лесю, заметно смущается, спешит ей навстречу.
— Простите, пожалуйста, я остановила вас. Просто хотелось пройтись с вами вместе. Вы ничего не имеете против?
Он не то кисло, не то болезненно улыбается, но испуганно заверяет, что страшно рад такой чести. И становится рядом с Лесей, придерживая свой широкий шаг.
— Хотите дойти со мной до Люксембургского сада? Там теперь чудесно. Весна начинается! Вы чувствуете?
Боже, какое вблизи усталое, осунувшееся лицо! Он наверняка много пьёт. И эти его вечерние разговоры с собакой, они, наверное, тоже спьяну.
— Ну, как ваша собачка? Ей лучше?
Вопрос этот смущает его. Явно не верит, что она может интересоваться состоянием какой-то паршивой сучки.
— Да, лучше. Спасибо… Или это… Простите, один вопрос, Ольга Ивановна… Зачем вы сказали, что она — породистая?
Читать дальше