Ричард Олдингтон - Все люди - враги

- Затем только, что это может доставить больше удовольствия, - в этом вся разница между настоящей жизнью и так называемым бизнесом.

Генри Кларендон презрительно рассмеялся:

- Хотел бы я посмотреть, как ты скосишь своими руками участок хотя бы в пять акров. Мне редко приходилось видеть человека, менее- приспособленного к физическому труду!

- Совершенно верно, - сказал Тони, - но мне просто интересно разобраться во всем этом самому; И почему бы мне не восхищаться физической работой?

- Ты должен как-то жить. И нельзя же отмахиваться от реальностей.

- А действительно ли это реальности? И почему бы мне не сделать попытки отмахнуться от того, что для меня та же смерть?

Тони досадовал на себя за то, что проговорился о своем намерении бросить службу, и за то, что так неубедительно, несвязно пытался выразить свои мысли. Его охватило чувство горечи и собственной никчемности. На самом деле, какого черта ему нужно?

- В конце концов, - услышал он голос отца, - что такое человеческая жизнь? Это встать в восемь, позавтракать, уйти на работу, вернуться вечером домой усталым и удовлетворенным и вкусить несколько часов спокойного отдыха, - тем более приятного, если у человека есть жена, с которой он может разделить его.

- Боже милостивый! - с негодованием воскликнул Тони. - Да если бы я хоть минуту думал, что жизнь заключается только в этом, я бы, не сходя с места, перерезал себе горло, здесь, на этом самом ковре.

К счастью, доложили, что обед подай, и на этом разговор прервался. Но Генри Кларендон вообразил почему-то, что он может как-то помочь Тони, посвятив его в некоторые чудеса науки. За обедом Тони чуть не стошнило от его рассказов о том, как куриное сердце может жить и даже расти из года в год в соответствующем растворе и как у лягушек после того, как им вынут мозги, все же не прекращаются некоторые функйии. Эти наблюдения, пояснил Кларендон, чрезвычайно важны, так как доказывают, что такой вещи, как душа, не существует. Тони не пытался возражать, но ему казалось, что эти рассуждения и эта логика отныне достойны быть причислены к чудесам науки.

Резкий телефонный звонок в соседней комнате прервал эти интересные откровения. То"и так поспешно бросился к аппарату, что не повернул выключателя - и сел в темноте у отцовского письменного стола, приложив трубку к уху. Луч света из окна противоположного дома падал на стол, и Тони бросился в глаза листок бумаги, исписанный мелким четким почерком отца... "Новая эпоха научного прогресса существенно увеличит сумму человеческого счастья", - мелькнуло у него перед глазами. Слышимость по телефону была очень плохая. Тони пришлось раз десять повторить свое имя, а в ответ на его просьбу позвать к телефону Скропа незнакомый голос из Нью-Корта не переставая твердил: "Что? Не слышу". Затем несколько невнятных слов, которых он не мог разобрать, заставили Тони, в свою очередь, повторить несколько раз: "Что? Не слышу!" И тут он вдруг понял, что ему говорят: "Мистер Скроп умер... два дня назад". На мгновение Тони остолбенел и не мог выговорить ни слова, а еле слышный голос повторял?

"Мистер Скроп умер. Вы меня слышите?"

- Простите, - с трудом выговорил Тони. - Я не знал.

- Что? - переспросил голос. - Что вы хотите...

кто говорит... лорд...?

- Нет, благодарю. Простите за беспокойство.

И так как голос все еще продолжал говорить чтото о похоронах, Тони тихонько положил трубку и прервал разговор. Несколько минут он сидел неподвижно, глядя на луч света. Итак, судьба ответила ему ударом в лоб. Ушел навеки добрый друг, а с ним и возможность получить паспорт и визу на въезд в Австрию. Теперь снова ждать. Мирный договор до сих пор не подписан, и демобилизованных могут в любую минуту снова призвать. Будь у него какое-нибудь дело, требующее его присутствия в Австрии.., а так Кэти теперь еще дальше от него, чем когда-либо. Его отчаяние сменилось злобой, и он в сотый раз проклял бессмысленную алчность мира, в котором уважают только собственность и собственников.

Тони вернулся в столовую, заслонив глаза от ослепившего его после темноты света и в дверях остановился как вкопанный. В кресле у камина сидела Маргарит. У нее был такой вид, как будто она расположилась надолго и чувствует себя уютно, словно заблудившаяся кошка, которая считает своим тот дом, где ей дали блюдце молока; это не понравилось Тони.

- Иди заканчивай свой обед, Тони, - сказал Генри Кларендон. - Я велел подать Маргарит кофе. Ну, как Скрой?

- Умер, - отрезал Тони, садясь и отталкивая тарелку.