Ричард Олдингтон - Все люди - враги

Он вдруг замолчал, потом, переменив тему, начал подробно и откровенно рассказывать о Кэти и Маргарит. Скроп слушал его внимательно, потом сказал:

- Я, конечно, постараюсь достать тебе паспорт и визу. Нечего говорить тебе, что я отнюдь не persona grata [Желательное лицо (лат.)] у нынешних заправил. Во время войны ко мне не раз присылали посмотреть, не укрываю ли я немецких эмиссаров; конечно, никого не нашли и удовольствовались тем, что реквизировали моих лошадей. Но у меня есть один человек, я ему напишу, - словом, сделаю все, что могу.

- Вы так великодушны, это будет замечательно, - сказал Тони, - я только этого и прошу. Если я найду ее, мне кажется, я найду источник жизни.

Ну, а если нет...

Он махнул рукой, словно говоря "и все-таки я не сдамся".

- Стариков всегда обвиняют, - задумчиво начал Скроп, - в чрезмерной осмотрительности и хладнокровии, в том, что они забывают, что когда-то сами были молоды, и поэтому стараются расхолодить горячую кровь. Но мне хочется спросить тебя, а не считаешь ли ты, что тебе следовало бы быть осторожнее с этой девушкой англичанкой? Вполне ли ты честен по отношению к ней? Может быть, более честно, более достойно джентльмена порвать с ней совсем?

- Умозрительно, с какой-то идеальной точки зрения - да, с житейской нет, - отвечал Тони. - Вы забываете, что я человек, который борется за свою жизнь, своего рода Исмаил, отверженный всеми.

Ведь даже католическая церковь дает отпущение грехов голодному, который украл кусок хлеба, чтобы не умереть с голоду. Ну, так вот я такой же умирающий с голоду человек. Мне опротивела смерть, Опротивели мертвые тела, холодное одиночество и разговоры о чести. Близость живого женского тела возвращает мне жизнь. Кроме того, я не знаю, что Ждет меня в будущем. Может быть, я не найду Кэти, может быть, между нами окажется пропасть.

И может быть, я буду нуждаться в Маргарит. А кроме того, я должен сохранить дружеские отношения с отцбм.

- Это не те правила, в которых я был воспитан, - сказал несколько презрительно Скроп.

- Не сомневаюсь. - Тони не мог подавить нотки горечи, прорвавшейся в его голосе. - Но ведь вас не растили на убой. Я брал от жизни то, что мне посылала судьба. Почему бы и женщинам не поступать так же. И не верю я в ваше рыцарское благородство, Скроп. Это была просто вежливая форма презрения. С тех пор многое изменилось. У нас совсем другие взгляды. Мы утратили ваше чувство собственничества, вашу потребность устойчивого уклада.

И в то же время мы придаем больше значения физической близости, цветению жизни. Вы подходили к женщинам с точки зрения общественного мнения - они были либо париями, презираемыми и доступными, либо госпожами, безупречными и недосягаемыми. Мы же подходим к женщине, как к человеку, который имеет право так же свободно распоряжаться своим телом, как каждый из нас. Правда, идеал - это одна женщина, но как найти ее, если не путем испытаний и ошибок?

Скроп покачал головой.

- Я не думаю, чтобы женщины могли перемениться. Они всегда будут висеть камнем на шее мужчины. Ты на опасном пути, мой мальчик. Будь осторожен. Если женщина сходится с тобой не любя, она заставит, тебя расплатиться за это; а если она любит, она заставит тебя заплатить еще дороже.

- Но что же мне делать? - нетерпеливо воскликнул Тони. - Я не евнух и не гомосексуалист.

- Подчиниться судьбе, - мрачно сказал старик.

- Да, подчиниться судьбе, - повторил Тонн еще более мрачно.

Прощание было тягостным. Энтони знал, что больше не увидит Скропа в живых, и ему было так больно, что он сам удивлялся. На глазах у него умирало столько людей, и молодых еще людей, что, казалось, он мог бы отнестись равнодушно к смерти старика, жизнь которого была по крайней мере полной, если и не вполне счастливой. А он почемуто был так угнетен этим, как если бы одна эта смерть заставила его мучительно ощущать все другие, а само расставание причиняло такую боль, словно оно происходило на краю могилы.

Сквозь эту всеподавляющую горечь прощания прорывались и другие горькие чувства. Энтони понимал: его старый друг разочаровался в нем, он не одобряет его, не стремится больше его понять.

И ему казалось, - а почему, он и сам не мог бы сказать, - что завет Скропа "живи со вкусом" приобретал теперь несколько иное значение благодаря следующей существенной поправке: "но в пределах общепринятых правил". Ну, не горько ли сознавать, думал Тони, что грохот войны сделал Скропа робким и заставил его спрятаться под защиту старых, но уже явно обрушивающихся стен? И потом эта смесь былого великолепия с непривычной бедностью в доме - нельзя допускать, чтобы люди чувствовали жалость к привилегированным представителям прежней блистательной жизни. И, наконец, крушение старого идеала. Да, в этом не приходится сомневаться - Скропы утратили силу, они неспособны больше вести, они беспомощны перед этими могучими силами современности. И все же Тони более чем когдалибо верил, что человеческие существа не механизмы и никогда не станут механизмами, не уподобятся машинам. Они - живая ткань, сложные и высокоразвитые живые организмы и стимулом их жизни всегда должно быть нечто личное, а не отвлеченное.