Ричард Олдингтон - Все люди - враги

В конце концов у нас нет детей и нам не приходится с этим считаться.

- Нет, - сказала с горечью Маргарит, - от этого ты постарался себя обезопасить.

- И ты тоже, - мягко ответил он. - Мы неизбежно пришли бы к тому же самому, и тогда нам в самом деле было бы очень тяжело продолжать жить в фиктивном браке ради детей, тем более что такие дети всегда бывают несчастливы. Кроме того, ты была согласна со мной, что мы не можем взять на себя ответственность иметь детей в условиях общества, которое явно обречено на гибель. Еще одна война, и все полетит к черту.

- А может быть, войны и не будет.

- В той или иной форме, даже, если это будет война людей против их собственных машин, она неизбежна.

Они немного помолчали, потом Тони сказал:

- Возможно, мы были оба неправы, а может быть, я был неправ. Наверное, бездетный брак всегда ошибка. Я не знаю. Но после войны я определенно не хотел иметь детей. Мне приходят на ум многие "может быть". Может быть, наш брак никогда не был настоящим браком и такие люди, как я, искалеченные войной, уже неспособны жить с женщиной. Может быть, в нашем случае мы просто жертвы сексуальных предрассудков, и нам следовало сойтись и быть любовниками, когда мы были вместе в Париже, а затем разойтись. Может быть, что-то оставшееся тогда незавершенным в наших отношениях заставило нас искать новой встречи и привело к тому, что мы заключили контракт на всю жизнь, вместо того чтобы удовольствоваться трехмесячной идиллией.

- Ты очень откровенно доказываешь мне сейчас, что тебе вовсе не следовало на мне жениться.

- Нет, нет. У меня нет никого, по крайней мере среди живых, на ком бы я хотел жениться. Но все это ужасно грустно, так грустно!

И ему в самом деле было грустно, потому что он ясно сознавал, что действительно расстается с Маргарит. Хотя он и вернется к ней и они будут встречаться и жить вместе в Лондоне по нескольку месяцев в году, он знал, и оба они это знали, что брак их был полной неудачей, и он, во всяком случае, откровенно в этом признавался.

Тони был так поглощен своими мыслями, что до него едва дошло несколько язвительное замечание Маргарит:

- Может быть, тебе тяжело, потому что твоя совесть подсказывает, что ты поступаешь дурно.

- Нет, - сказал Тони, уловивший только слова "поступаешь дурно". - Я знаю, что это не так. Насколько я могу заглянуть в самого себя, я вижу, что поступаю правильно. И в то же время - это может показаться смешным, даже суеверным, - я чувствую, как меня что-то толкает, какая-то громадная непрео-, долимая сила.

- Хорошо, - сказала Маргарит, не обращая внимания на его последние слова, - я готова поверить тебе, что ты едешь не для встречи с другой женщиной. Но, мне кажется, я имею право просить тебя объяснить, -почему ты так внезапно возненавидел меня, моих друзей и мой "образ жизни", как ты выражаешься.

Это было вполне разумное требование, настолько разумное, что Тони чуть ли не с отчаянием сказал:

- Вот уже несколько месяцев все просят меня объяснить это. Но ведь это не так просто, как дважды два четыре, это нельзя уложить в какие-то социальные или финансовые нормы. Это касается того неуловимого, что в глубине моего "я" борется за свое существование.

- Боюсь, что я не понимаю тебя, - сказала с иронией Маргарит, - скорее всего это просто какая-то галиматья, которой ты пытаешься прикрыть свое намерение поступить как величайший эгоист.

- Эгоист! Мне кажется, только эгоист мог бы так истолковать мои слова. Я не стал бы просить тебя покончить ради меня самоубийством и не назвал бы тебя эгоисткой, если бы ты отказалась.

- Значит, ты хочешь сказать, что совместная жизнь со мной - это самоубийство? Спасибо.

- Да нет! Я вовсе не хочу этого сказать. Но продолжать жить той жизнью, которой я жил до прошлого года и которая кажется м.не недостойной и нечестной, - это своего рода самоубийство. И ты сама, Маргарит, живя с таким человеком, будешь чувствовать себя более несчастной, чем без него.

- Хорошо, а что же это за жизнь, какой хо-чешь жить ты?

Тони подумал, потом медленно сказал?

- Здесь опять-таки ни на языке арифметических понятий, ни на так называемом общепринятом ничего не объяснишь. Разве ты поймешь меня, если я скажу, что та жизнь, какая мне нужна, это своего рода поиски жизненных реальностей, поиски бога, есл-и хочешь, а для меня бог - это нечто предельно физическое, не духовное, не общественное, не национальное.

- Ты говоришь о боге? - воскликнула с усмешкой Маргарит.

- Признаю, что это слово опошлено, - ответил он сдержанно, - но ведь я сказал раньше "жизненные реальности". Почему бы, в сущности, мне не употребить слово "бог", подразумевая под ним все то, что в этом мире "не я". Нечто такое, что неизмеримо выше меня. То, что я хотел бы познать; с чем желал бы общаться всеми своими чувствами, везде, повсюду - о городах, в прекрасных уединенных местах, в искусстве?