Александр Соболев - Ефим Сегал, контуженый сержант

Он читал статью не спеша, словно изучая каждую строку, прикидывая и взвешивая.

- Что ж, объективно, обоснованно, изложено хорощо.,, Но имеется загвоздочка, - он глянул на Ефима. - Скажешь, опять загвоздочка? А как быть? Понимаешь, Цидилкин - член парткома завода, называть его в газете «диктатором» неудобно, пожалуй, аполитично. Если я сделаю это без ведома парткома - самое малое схлопочу выговор.

Ефим молчал. Слушая доводы Гапченко, он вновь вспоминал своего первого наставника на журналистской стезе, редактора многотиражки «Резец», по-отечески предостерегавшего начинающего газетчика от критических замахиваний на руководящих лиц. Сколько лет с тех пор миновало! А ничего не изменилось: и теперь не смей тревожить члена парткома, даже если он - карьерист, преступник... А посему стоит ли спорить с Гапченко - безропотным слугой не им придуманного железного порядка? Гапченко прекрасно понимает свою роль крохотного винтика в гигантском партийном механизме и благоразумно мирится с ней. Как же иначе? Начни он прыть показывать, его сразу же вышвырнут вон, на освободившееся место поставят винтик более надежный, покладистый.

Люди типа Гапченко озадачивали Ефима. В тайниках души ненавидя зло, гапченки, вопреки своей хотя и слабо, но протестующей совести, не противились злу активно, а потому становились его невольными пособниками, даже проводниками. Ну вот сейчас, Гапченко, наберись мужества, помести статью Сегала в редактируемой тобой газете. Ведь ты понимаешь: Сегал прав от первой до последней строчки. Цидилкин, о чем и Ефим по царствующим законам лжи умолчал в статье, повинен в неоправданной гибели многих советских летчиков... Куда там! Гапченко и на малый подвиг не решится. В лучшем случае статью причешет, сделает удобопечатаемой и опубликует под беззубым заголовком.

Как в воду глядел Ефим. После многих согласований, правок, подправок и т.д. и т.п. статья о Цидилкине и его вольных и невольных пособниках наконец-то увидела свет.

- Поблагодари за это Зою Александровну, - многозначительно сказал Гапченко. - Не она - лежать бы твоей статье в архиве.

- У вас, Фима, опять неприятности? - посочувствовала Алевтина. - Зачем вы так остро пишете, зачем связываетесь с разными там Цидилкиными? Ну их! Одна грязь.

- Но надо же кому-то и грязь выгребать, - угрюмо возразил Ефим.

- А я, хоть убей, копаться в кляузах ни за что не буду. -Тиночка брезгливо сморщила нос. - Не умею и не хочу. Да, можете меня поздравить: статью о комсомольской бригаде написала. Все ваши пожелания учла. Прочтите, как мы условились, подредактируйте. Ладненько?

- Ладненько, - шутливо передразнил Ефим. - Кстати, у меня сегодня незагруженный день. - Он взял стопку чистой бумаги, сочинение Крошкиной и ушел в читальню парткабинета. Читая Тиночкин труд, он и досадовал, и смеялся: Тина осталась Тиною. Его советы отлетели от нее по касательной - снова трескучие, витиеватые фразы, фейерверк холодных, на секунду вспыхивающих и тотчас же гаснущих метафор. Самое простое и лучшее - самому написать за нее очерк, сейчас же, сделать это он обязан не для Алевтины, а для героев ее очерка: совсем молодых, действительно замечательных ребят. В первые дни войны неокрепшими подростками пришли они в цеха заменить ушедших на фронт отцов и старших братьев. Юнцы стали солдатами тыла, наравне со взрослыми переносили тяготы военного времени: полуголодные, полураздетые, простаивали у станков по двенадцать часов. Они были истинными героями и заслуживали добрых и теплых слов.

Писал Ефим долго, беспощадно вычеркивая казавшиеся вялыми абзацы, переписывал, снова зачеркивал... Что-то сегодня мешало ему сосредоточиться, найти слова яркие, значимые, достойные подвига рабочих парней. Был ли помехой тому образ Тиночки, то и дело возникающий перед его мысленным взором и кокетливо грозящей ему пальчиком, или весеннее солнце, снопами слепящего света врывающееся в огромные окна парткабинета? А может быть, то и другое?.. Ефим отложил в сторону работу, подошел к окну, взглянул на небо по-весеннему высокое, по-весеннему бездонно-голубое. После недавней непогоды - первый яркий, ослепительный день... Он вернулся к письменному столу взволнованный, возбужденный, взял карандаш и по чистому листу бумаги торопливо побежали стихотворные строки:

Сегодня первый яркий день Красавицы весны.

Такая в небе голубень,

Так облака ясны,

Так взбудоражена душа И так играет кровь,

Как будто не весна пришла,

А первая любовь!..