Александр Соболев - Ефим Сегал, контуженый сержант

На правах арбитра секретарь райкома партии властью своей запретил печатать эту, как он выразился, «вреднейшую для огласки симфонию».

- Зачем злить рабочих? - резюмировал он. - Подбивать их на бунт, что ли? Вы забыли: идет война, решаются судьбы мира, а вы тут с какими-то распрями! Статью примем к сведению, разберемся, кого надо - поправим.

- Вот так-то, Ефим Моисеевич, - заключил Гапченко, пересказывая беседу в райкоме. - Ничего не поделаешь. Выше крыши не прыгнешь!

Ефим был взбешен.

- Почему «выше крыши»? Разве райком - крыша? А Московский комитет партии? А ЦК?..

- Не кипятись, Ефим, - почему-то на «ты» обратился к нему редактор. — Все это не так просто.

Ефим тут же направился к парторгу ЦК на заводе.

- Очень важную работу вы провели на комбинате, написали замечательную статью, - встретила его Горина.

- Что толку, - хмуро ответил Ефим, - если ее не хотят печатать.

- Конечно, обидно... Но и в ЦК не советуют ее публиковать.

- И в ЦК? - недоверчиво переспросил Ефим.

- Да.

- Очень странно, - сказал он упавшим голосом, - как же мы с вами будем работать по-коммунистически? Ведь так, кажется, вы меня благословляли, Зоя Александровна?

Горина ничего не ответила. Он попрощался с ней и ушел.

Вся история с комбинатом питания кончилась без особого шума. Гора родила мышь. Заведующая столовой Жмотина стала козлом отпущения, ее осудили: два года лишения свободы; работницу-хлеборезчицу перевели в цех, к станку. Директору комбината питания Грызо объявили выговор по партийной линии. В сравнении с преступлением наказание было смехотворным.

Для себя Сегал сделал важное открытие: по сравнению с довоенным временем народных захребетников расплодилось несравнимо больше. И если в мирное время заведующий какой-нибудь столовой воровал в одиночку и только для себя, то теперь воры похищенным делятся с людьми вышестоящими, делают их таким образом своими сообщниками, а значит, и защитниками. А в итоге - добиваются личной неуязвимости. Ефим понял: перед ним новое явление в социалистическом обществе: организованное групповое воровство, столкновение с которым в определенной степени опасно. Удобнее, просто благоразумнее, пойти вспять. Вспять?! Ну, нет! Сегал не рак, пятиться не в его природе.

Алевтина Михайловна Крошкина оказалась самой общительной и нескучной в редакции. Всем своим видом, манерой разговаривать, пританцовывающей походкой, маленькими, но очень дорогими украшениями, даже покроем одежды, она словно рекламировала: «Смотрите, мужчины, вот я какая: игривая, пикантная и прехорошенькая». И впрямь, несмотря на ее, по меркам Ефима, заурядную внешность, Алевтину окружала толпа обожателей. Поклонники то и дело звонили ей по городскому телефону, частенько заходили в редакцию и ее заводские вздыхатели. Все одинаково звали ее Тиночкой, целовали ручку, она всем мило улыбалась.

Стол Ефима стоял напротив стола Крошкиной, и он был невольным свидетелем Тиночкиного сердцеедства. Последние дни он почти не покидал редакцию: после бурной и трудной работы на комбинате питания получил спокойное задание - написать очерк о директоре заводской школы рабочей молодежи в связи с его шестидесятилетием. Ефиму хотелось без сюсюканья, тепло рассказать о просто хорошем человеке. На бумаге так почему-то не получалось... А тут еще Тиночка.

- Ефим Моисеевич, - полюбопытствовала она, - сколько вам лет?

- Двадцать восемь.

- О, вы совсем еще юнец! А я уже старушенция, - кокетничала Крошкина. - Мне скоро тридцать стукнет. Вы разрешите звать вас Фимой? Не обидитесь?

- Нисколько.

- А меня зовите Тиной, как все. Мне так больше нравится.

- Хорошо, - суховато ответил Ефим, - буду звать вас Тиной, как вам будет угодно.

Тиночка надула румяные щечки, состроила обиженную мину.

- «Хорошо», «как вам будет угодно», - передразнила она, - ишь ты, какой серьезный, ни дать, ни взять, бука!

Ефим оторвался от работы, посмотрел на Тину и рассмеялся.

- Вот так-то лучше, вас очень красит улыбка, - сказала Тина игриво, - и молодит... Совсем мальчик. Будьте всегда таким, и тогда вы мне понравитесь. Вы хотели бы мне понравиться? - Тина старалась его околдовать блеском васильковых глаз, дразнящей улыбочкой.

«Как будто ей это очень нужно, - с неприязнью подумал Ефим. - Жажда покорять - неуемная. Как ей не надоест бесконечно флиртовать?» Между тем его самолюбие задел тон Тиночки, в котором слышалось не очень-то замаскированное равнодушие. Так, слова-побрякушки... Он молчал, не отвечая на ее вопрос.