Джон Пассос - 1919

- Спасибо, очень хорошо, - сказал Джо, его голос как-то странно дрогнул, и он покраснел. - Они в Талсе у миссис Хиггинс.

Она легла в кровать и лежала неподвижно, охваченная спокойным, холодным отчаянием, она так устала, что не могла заснуть. Когда забрезжило утро, она пошла в гараж и вывела свою машину. Она сунула руку в карман на дверце, чтобы убедиться, там ли ее сумочка, в которой всегда лежал маленький револьвер с перламутровой рукояткой, и поехала на аэродром. Часовой у ворот отказался пропустить ее, и она послала записку полковнику Морриси, папиному другу, о том, что ей необходимо немедленно повидаться с ним. Капрал был очень любезен и предложил ей стул в маленькой конторке у ворот и через несколько минут сообщил, что полковник Морриси просит ее к телефону. Ода заговорила с ним, но не знала, что сказать. Письменный стол, и комната, и капрал закружились перед ней, и она потеряла сознание.

Она пришла в себя в штабной машине. Джо Уошберн вез ее обратно в гостиницу. Он гладил ее руку, приговаривая;

- Ничего, ничего, Дочка.

Она уцепилась за него и расплакалась, как маленькая. В гостинице ее уложили в кровать и дали ей брому, и доктор позволил ей встать только после похорон.

С тех пор про нее говорили, что она чуточку помешанная. Она осталась в Сан-Антонио. Там было весело и оживленно. Весь день она работала в питательном пункте, а по вечерам развлекалась, ужинала и танцевала, каждый вечер с другим офицером-летчиком. Все ее знакомые очень много пили. Она чувствовала себя, как в те времена, когда ходила на школьные балы, она жила в ослепительно ярком тумане ужинов, и огней, и танцев, и шампанского, и разноцветных лиц, и одинаково деревянных мужчин, танцевавших с ней, только теперь в ее голосе звучала ироническая нотка, и она позволяла тискать и целовать себя в такси, в телефонных будках, на задних дворах.

Однажды вечером она встретила Джо Уошберна на вечере, который устраивала Ида Олсен в честь нескольких мальчиков, отправлявшихся в Европу. Она впервые видела Джо пьющим. Он не был пьян, но было видно, что он выпил очень много. Они ушли на кухню и в темноте сели рядышком на ступеньки заднего крыльца. Была ясная жаркая ночь, полная звона кузнечиков, и резкий жаркий ветер шевелил сучья деревьев. Вдруг она взяла Джо за руку:

- Ах, Джо, как это ужасно.

Джо заговорил о том, что он очень несчастен в браке, что он зарабатывает большие деньги на арендованных им нефтяных участках, но что его это нисколько не трогает, что он устал от военной службы. Его назначили инструктором и не отпускают в Европу, и в лагере он прямо сходит с ума от скуки.

- Ах, Джо, я тоже хочу в Европу. Я веду здесь такую глупую жизнь.

- С тех пор как умер Бад, ты ведешь себя довольно странно, Дочка, услышала она мягкий низкий протяжный голос Джо.

- Ах, Джо, я бы хотела умереть, - сказала она и положила ему голову на колени и заплакала.

- Не плачь, Дочка, не плачь, - заговорил он и вдруг начал целовать ее. От этих поцелуев, жестких и яростных, она беспомощно обвисла в его руках.

- Я никого, кроме тебя, не люблю, Джо, - сказала она неожиданно спокойно.

Но он уже овладел собой.

- Прости меня. Дочка, - сказал он спокойным, адвокатским голосом, - не знаю, что со мной случилось... Должно быть, сошел с ума... Эта война всех нас сведет с ума... Спокойной ночи... Вот что... ты... э-э... вычеркни все это из памяти, понимаешь?

Ночью она не сомкнула глаз. В шесть утра села в свой автомобиль, накачала газолину и масла и укатила в Даллас. Было яркое осеннее утро, в лощинах лежал голубой туман. Сухие маисовые стебли шелестели на желтых и красных осенних холмах. Она приехала домой поздно вечером. Папа еще не ложился, в пижаме и халате он читал известия с театра войны.

- Ну, теперь уже скоро. Дочка, - сказал он, - линия Гинденбурга поддается. Я знаю - если наши ребята возьмутся за дело, они доведут его до конца. - Папино лицо было изборождено морщинами, волосы совсем побелели, таким старым она его еще никогда не видала. Она подогрела мясные консервы с супом, так как по дороге не успела поесть. Они уютно поужинали вдвоем и прочли забавное письмо Бестера из лагеря Меррит, где его часть ожидала отправки в Европу. Когда она легла в кровать в своей комнате, она вновь почувствовала себя девчонкой, она всегда бывала счастлива, когда ей выпадал случай уютно посидеть и поболтать вдвоем с папой, она уснула, как только положила голову на подушку.

Она осталась в Далласе и ухаживала за папой; только изредка, вспоминая о Джо Уошберне, начинала чувствовать, что больше не выдержит. Пришло известие о ложном перемирии, потом о настоящем, в течение недели все сходили с ума, точно во время Нью-Орлеанского карнавала. Дочка решила остаться старой девой и вести папино хозяйство. Бестер приехал домой очень загорелый и говорил только на солдатском жаргоне. Она стала посещать лекции в Южном методистском университете, занималась благотворительностью, брала книжки из библиотеки, пекла безе; когда к ним в гости приходили юные приятельницы Бестера, она вела себя как пожилая компаньонка.