Назар Гельдыев - Мелодия Секизяба (сборник)

Я встал, как всегда, рано — сказалась рабочая привычка. Оделся, умылся и вышел во двор. Участники свадебного тоя, угомонившись только под утро, прилегли где попало, чтобы поспать хоть немного, но сделать этого им не дал динамик, который вдруг тоже проснулся и из него полилась лёгкая, весёлая мелодия. Женщины сразу принялись за очаг, и в течение какого-нибудь получаса всё снова ожило, зашевелилось, заходило и, разумеется, захотело есть. Гости собирались вместе, неся с собой большие чашки для плова, чайники и пиалы, и начался импровизированный завтрак: запрыгали крышки на чайниках, кто-то уже облизывал жирные от плова пальцы, кто-то принялся за баранью голову. Словом, жизнь закипела снова.

Стараясь не попадаться никому на глаза, я потихоньку выбрался ка улицу и вскоре уже сидел в полной тишине в маленьком кабинете Кумыш, где ещё несколько часов тому назад коротала время Гюльнахал, Я закрыл на всякий случай изнутри дверь кабинете, уселся у стола, положив локти на стол, и стал думать О чём? Конечно, о Кумыш. И ещё… о воде.

Вода… Какая сила заключена в воде, какая мощь. Сна кормит и поит, она вращает турбины электростанций и даёт ток, она поёт, как флейта, и она же сносит мосты и выворачивает с корнем столетние деревья. Она превращает пустыню в сад, но может превратить и сад в пустыню. Как человек, такой маленький, должен быть осторожен, обращаясь с водой, чтобы зло не превысило добро. А ведь я взял на себя такую задачу — повернуть использованную воду вспять. По силам ли эта задача такому человеку — ведь что ни говори, я всего лишь студент.

Только теперь я понял, как мало я знаю на самом деле, несмотря на то, что в зачётной книжке у меня одни пятёрки. Но разве вода, солёная и горькая, готовая превратить плодородную землю в солончак, будет спрашивать, какие у меня оценки? Как много мне ещё предстоит узнать и сколько это ещё продлится. «Я посвятил бы этому всю жизнь, — сказал Курбанов. Но разве я не хочу того же? Или не готов? Только, наверное, тем и отличается двадцатипятилетний человек от человека вдвое старше, — что он не может ждать, Ожидание — удел пожилых. Я чувствовал, что, как Фархад, готов пробить скалы и повернуть реки.

Что же мне делать с этой заколдованной водой? Думай, Ашир, думай. «Ну, ладно», — размышлял я, — хорошо, начнём сначала. Ну, процедил я какое-то количество воды сквозь песок и она окажется годной для повторного использования. Но где собрать эту воду всю вместе? А собрав — что делать с ней? Ведь это же значило бы собрать всю воду канала и просто по трубам гнать её обратно. Допустим, песка в Каракумах хватит на то, чтобы очистить всю воду Амударьи; но во что станет строительство возвратного канала со всем набором соответствующих служб — с насосными станциями и магистральными трубопроводами и прочим хозяйством. Во сколько всё это обойдётся? Окупится ли?

Кто будет всем этим заниматься? Не назовут ли меня просто фантазёром, выдумщиком, мальчишкой, который взял себе ношу не по плечам, не засмеют ли меня?»

Думай, Ашир, думай…

Но если не сейчас, не в двадцать пять лет от роду загореться какой-то великой идеей — то когда же? Вода, вода, вода… Я закрыл глаза и увидел, зелёную в белой пене гриву Секизяба. Подскажи мне Секизяб, что делать, дай какой-нибудь совет, как ты делал это уже не раз, помоги мне.

Вода, вода, вода… Нет, эта идея плоха. Да и никто не даст столько денег, чтобы очищенную воду гнать обратно. Тогда — пусть она течёт дальше. Но куда? И где её конечный путь? И что с ней будет на этом конечном пути?

Думай, Ашир.

И я увидел с птичьего полёта бесчисленные ветви могучего водного дерева. Они расходятся и сходятся, сходятся вместе после того, как дали жизнь земле, они текут, они просачиваются сквозь песок, оставляя в нём горечь и соль, они сливаются снова, это снова река, но уже другая, и если бы найти этой реке руслом, русло… такое хотя бы, как ложбину реки Туни-дарья…

Громкий стук разбил мои мысли на мелкие осколки. Они разлетелись, как разлетаются в разные стороны куски арбуза, упавшего с грузовика на землю. Кого это принесла нелёгкая.

— Откройте, — произнёс меж тем голос, показавшийся мне знакомым. Да ведь это Курбанов? Нет, не может быть.

— Открывай дверь, затворник, и принимай дорогих гостей.

От этих слов я окончательно пришёл в себя. Курбанов и с ним ещё гости, которых он называет «дорогими». В полной растерянности я открыл дверь.

И остолбенел. За спиной улыбающегося во весь рот Курбанова я увидел родителей Кумыш. Это было так неожиданно, а может быть у меня был такой дурацкий вид, что все, посмотрев на меня, заулыбались, дав мне тем временем кое-как прийти в себя.