Дукенбай Досжан - Шелковый путь

Он подбежал к двери и позвонил. Едил на его счастье был дома. Он рассказал ему обо всем в подробностях и умолк, будто прирос к стулу, из глаз побежали слезы.

Потом они поехали в больницу, и началась борьба за спасение жизни Малютки. Начались консилиумы, споры, раздумья, и все для того, чтобы спасти его жизнь. Карыкбол впервые увидел людей, о которых читал только в книгах или видел в кино, людей, которые проводили бессонные ночи у постели больного, лишь бы спасти его, не требуя взамен ничего. В эти дни он по-настоящему понял, что в жизни есть нечто более весомое, чем получка, чин, богатство, — это честь, человечность. И только ими определяется настоящая цена человека. Он понял, что для мыслящего человека печаль преобладает над радостью, и главное мучение, главная пытка — это мысль, которая вполне благополучному здоровому человеку другой раз не дает спать ночами.

Он несколько суток просидел у постели Малютки, не зная, что бросить на колеблющуюся чашу весов его жизни, чем помочь страдальцу.

Через месяц Малютка встал с постели как призрак и, опираясь на палку, вышел из больницы.

Весь город был залит летним солнцем, но ему тяжело дышалось здешним воздухом, пропитанным чадом машин. Ему тяжело было смотреть на длинные улицы, забитые народом, словно вены на висках уставшего человека. Но у него здесь были еще свои дела, и они повели его за собой.

Еле перебирая ногами, как дитя, только что научившееся ходить, Малютка побрел к зданию райкома партии. Войдя туда, он пристроился в конце очереди на прием к секретарю. Знакомая секретарша Акбота, которая составляла список желающих попасть на прием, сказала Малютке не очень доброжелательно:

— Если вы прибыли не по государственным делам, то секретарь вряд ли вас примет. Вам лучше обратиться ко второму заместителю исполкома. Вы расскажете ему о своем положении.

Малютка ничего не сказал ей в ответ и остался ждать. Он подумал, что терять ему нечего, и бояться некого, раз он чудом спасся от смерти. И без того люди считают его вроде ребенка, который еле выучился говорить, бестолковым человеком, которого жизнь мотает во все стороны как хочет.

К обеду в приемной у секретаря поредело, и наконец он остался один. И тут увидел, что с последним посетителем вышел сам Гайнеке, посматривая на часы. Проходя мимо Малютки, он спросил:

— Чего сидите?

— Хотел зайти к вам, не пускают, — сказал Малютка. — Просто не знаю, кому и пожаловаться.

При последних словах секретарь как-то съежился, видать, жалобы ему надоели. Однако горящие глаза Малютки, исхудавшее лицо задержали секретаря, который научился распознавать людей по одному только внешнему облику.

Хотя и был перерыв на обед, он не смог не выслушать Малютку. Повернувшись, он кивнул головой и прошел в кабинет.

Спустя неделю после этого очередное бюро районного парткома рассмотрело вопрос о разбазаривании крупного рогатого скота в совхозе «Сунаката», и дело заведующего фермой Басбуха было передано в прокуратуру…

Никогда еще Асанали не был в столь плачевном состоянии. Сердце его омертвело, словно побитое морозом, душа померкла, и лежал человек на диване, отвернувшись серым лицом к стене. Уже второй день пребывал он в тяготе, и ни от кого никакой ему не было помощи, о нем словно бы все позабыли. Даже не заявлялся сосед-попрошайка, который обычно наведывался каждый день, почесывая за ухом да похмыкивая, чтобы выпросить то одно, то другое. И почтальон пропал, приносивший газеты и журналы, а затем остававшийся пить чай. Словом, все как сговорились и решили бросить его на погибель. Родная жена и та с утра раннего собралась куда-то, бросив дела, и несчастному Асанали казалось, что он остался один во всем ауле, остальные же перекочевали неизвестно куда.

Скоро ему стукнет сорок пять лет. До этого Асанали хворал всего раза два. Этот смуглый, словно прокопченный, жилистый мужчина и теперь не был болен — его свалила душевная смута.

Вот что является причиной его невыносимых страданий: он беден! И это стало беспощадно ясным сейчас, когда кругом так откровенно говорят: «Сегодня человек — это деньги, деньги — это человек».

А началось с того, что его любимый средний сынок закончил школу и решил ехать в столицу поступать в институт. «Что ж, учиться так учиться, дело хорошее, разве я чего-нибудь пожалею для моего Меирбана?» — подумал отец. Детство Асанали пришлось на годы войны, отец-дехканин рано приобщил сына к крестьянской заботе-работе, и тощему мальчишке пришлось не столько учиться, сколько косить, пахать, крутить ручную молотилку, поливать огород и возиться с дынями. Где уж было тут думать об учебе в городе. Но, как говорится, аул мечты находится всегда рядом. Хотелось и Асанали выбиться в люди. И в мечтах незаметно пролетело время — не успел он и опомниться, как прошли годы войны, и его мальчишеские ступни, огрубевшие от беготни босиком, познали наконец, что такое обувь. Тогда он и заметил, как у других дела идут в гору, а в его сторону никто и не посмотрит, и не чихнет даже, потому что он как был неучем, так неучем и остался. «Хватит, — решил он, — пусть подохну, но выучусь».