Чарльз Сноу - Наставники

- Да потому, что вы знаете, из-за чего Калверту было сегодня так тяжко. Уже одного этого достаточно...

- А если конкретней?

- Могу и конкретней. Мы оба знаем, что Калверт был сегодня не в себе. Его истерзало сострадание - он видел, что вы мучаетесь, а другие этому радуются. Кто, кроме него, отнесся к вам с сочувствием?

- Меня не интересует, сочувствуют мне люди или нет, - отрезал Винслоу.

Тогда я сказал:

- Кто, кроме него, посочувствовал горю вашего сына? Вы прекрасно знаете, что Калверта очень расстроила его неудача. А кто еще отнесся с сочувствием к вашему сыну?

Я решил извлечь пользу из его несчастья. Он казался совсем обессиленным. Он опустил голову и долго молчал. Потом измученно пробормотал:

- Так что мне с этим делать? - Кивком головы он указал на записку.

- Это уж вы решайте сами, - сказал я.

- Наверно, лучше всего отдать ее вам, - проговорил Винслоу.

Он даже не повернул головы, чтобы посмотреть, как я бросил записку в камин.

24. СПОР В ЛЕТНИХ СУМЕРКАХ

Распрощавшись с Винслоу, я пошел к Рою. Он лежал у себя в кабинете на кушетке, умиротворенный и успокоившийся.

- Сильно я всем навредил? - спросил он.

Он был _счастлив_. Меня это, впрочем, ничуть не удивило - я превосходно изучил все стадии его недуга: они чередовались в неизменной последовательности. Первая стадия - тоскливая подавленность - продолжалась обыкновенно несколько недель или даже месяцев; потом ее сменяла вторая, при которой подавленность перемежалась иногда вспышками лихорадочного возбуждения, - их-то мы с Роем больше всего и боялись. Возбуждение длилось недолго и всегда завершалось каким-нибудь неистовым поступком, вроде сегодняшнего. После этого болезнь отступала, и Рой успокаивался.

Он знал, что следующий приступ начнется только через несколько месяцев. В первые годы нашей дружбы - ему тогда было чуть больше двадцати депрессия мучила его гораздо чаще, чем сейчас. По постепенно промежутки между приступами удлинялись, и ровное, веселое настроение не покидало его многие месяцы. Вот и сейчас он понимал, что приступ повторится теперь очень не скоро.

Я чувствовал себя усталым и угнетенным. Порой мне казалось, что я несу слишком тяжкое бремя, - да и за какие грехи? Я сказал Рою, что не могу вечно следить за ним и улаживать его отношения с людьми.

Его терзали угрызения совести. Немного помолчав, он спросил:

- Я здорово навредил Джего?

- Не думаю.

- Как же тебе удалось исправить то, что я натворил? Ты все-таки удивительно искусный политик.

Я покачал головой.

- Это было нетрудно. Винслоу считает, что на него никто не может повлиять, но он ошибается.

- Именно.

- Мне, правда, пришлось применить запрещенный прием, а это не слишком-то приятно. Он ненавидит Джего. Но у него сейчас нет духовных сил на ненависть: он думает только о сыне.

- Именно, - повторил Рой. - Можно сказать, что мне повезло.

- Я тоже так считаю.

- Я не простил бы себе, если бы помешал Джего пройти в ректоры, сказал Рой. - Мне очень хочется загладить свою вину, старина. И уж во всяком случае, теперь я не доставлю вам всем никаких хлопот.

Вечером Рой заказал бутылку вина, чтобы мы выпили за здоровье Джего. Льюк спросил его, какое событие он хочет отметить: ему надо было внести Роев заказ в "Винную книгу". Рой усмехнулся и ответил:

- Я хочу выпить за его здоровье, потому что чуть было не оказал ему медвежью услугу.

- Вот уж никогда не поверю, что вы способны оказать мне медвежью услугу! - воскликнул Джего. - Я ведь прекрасно вижу - вы очень по-доброму ко мне относитесь, хотя и не знаю за что. Может быть, за то, что я не обижаюсь на вас, когда вы меня передразниваете?

Рой передразнивал Джего не только на вечеринках. Даже в его последней реплике послышались сентенциозно многозначительные интонации старшего наставника - их уловили все сидящие за столом, и Деспард-Смит невольно усмехнулся.

Выходя из профессорской, Артур Браун раздумчиво спросил меня:

- Как вы думаете, что Калверт имел в виду, когда сказал про медвежью услугу? Последнее время я отношусь к его словам вполне серьезно, или, говоря иначе, не ищу в них подвоха. А ведь еще два-три года назад почти во всех его высказываниях таилась какая-то не слишком уместная ирония. Но теперь я за него не тревожусь. Он стал гораздо уравновешенней. И по-моему, скоро окончательно остепенится.

Я решил не переубеждать Брауна. Пусть благожелательно и спокойно размышляет, предвосхищая догадки будущих наставников нашего колледжа, что же именно означает сегодняшняя запись в "Винной книге", подумалось мне.