Владислав Ляхницкий - Золотая пучина

Хороша была Лушка. Уж не бесшабашная, не задорная, а степенная, уверенная. Рогачёвские парни дивились такой перемене.

— Ишь, пава заморская, морду воротит, — прохрипел досадливо Тришка.

Вавилы не видно. Лушка забеспокоилась. И вдруг рядом спокойный, знакомый голос:

— Здравствуй, Луша. Освободишься, приходи на речку. Буду ждать у брода.

Вздрогнула Лушка. Изменилась в лице.

— Так приходи, — повторил Вавила. — Очень прошу. Не придешь — заявлюсь прямо в дом к твоему хозяину.

А вокруг продолжали шуметь рогачёвцы. Пиво делили, закуски. Слышались первые песни и первая пьяная ругань.

Вернувшись домой, Матрёна волчицей забегала по горнице. В ушах её стоном стояло — «Ур-ра Кузьме Иванычу… Ур-ра-а-а…»

Под окнами несколько мужиков пьяно тянули «По синему морю корабель да плывет…» На высокое крыльцо лавки вышел Кузьма Иванович. Песня сразу оборвалась. Мужики сгрудились в кучу, сдернули с голов шапчонки и, нетвердо переступая с ноги на ногу, затянули:

— Кузьме Иванычу — сла-а-ва… Кузьме Иванычу — многие лета-а-а…

— Лета и зимы, лета и зимы, — упрямо, по-пьяному, выводил надтреснутый тенорок.

— Может, ещё промочите горло, почтенные? — предложил Кузьма Иванович.

— Можно и промочить. Ур-ра-а хозяину! Многие лета!

Матрёна метнулась к окну. Мужики были незнакомые, нездешние. Один увидел Матрёну, приложил к голове пальцы, изобразив рога, высунул язык и заблеял:

— Бе-е-е…

— Бе-ее-е, — заблеял и другой, показывая на Матрёну. — Толстая харя! Жмотка! К ней золото рекой текет, а нет штоб народ приласкать. Ур-рр-а Кузьме Иванычу.

— Денег у неё нет! У Кузьмы Иваныча — деньги! Бе-е-е.

— Сёмша! Ксюха! — закричала Матрёна. Надавайте паршивцам по шеям. Гоните паскудников!

Симеон выбежал на улицу, но мужиков уже не было. Они сидели в кухне у Кузьмы Ивановича.

— Нам што! Ежели надо, мы ещё могём. Надо ещё — заплати. Я ей не то что язык, а што хошь покажу.

— Не надо больше, ребята, — хлопотал возле мужиков приказчик Кузьмы Ивановича. — Стемнеет малость и кш, мужички, по домам. Чтоб духу вашего больше не было. А пока выпейте ещё по стакашку за здоровье хозяина, закусите блинками.

Сысой стоял в горнице, прячась за дверь, и хохотал до слез. Увидев, как мечется у ворот Симеон, накинул пиджак, быстро вышел на улицу. «Поищи мужичков, дуралей, поищи», — посмеивался он, глядя на Симеона. — Господин Ваницкий крупную сеть плетёт, а мы тут мелкоту, пескаришек половим. Пескаришки вернее».

Поправив наброшенный на плечи пиджак, Сысой не спеша, будто прогуливаясь, подошёл к Симеону.

— Что-то ты вроде невесел, Сёмша?

Сказал и насторожился: «Если пронюхал чего — ударит».

Симеон схватил его за рукав.

— Ты кого нонче делал?

Замялся Сысой. Решил отшутиться.

— Стоял у забора, считал ворон. Да надо опять пересчитывать. Летают с места на место и сдается, ошибся малость. Не то одну лишнюю присчитал, не то пропустил одну.

Мутные, хмельные глаза Симеона сузились в щелки.

— Гы-гы… Ворон… Пойдем-ка лучше к Арине, тяпнем. Хоть душу с тобой отведу.

Отлегло на сердце Сысоя. «Вроде не сердится».

— Арина зачнёт ругаться. Скажет, пришли песни горланить, опять от соседок стыдно.

— Пойдем. Ежели будет ворчать, то вот, — поднёс к носу Сысоя кулак. — У нас разговор недолог. Пусть помнит из чьей муки пироги пекёт.

Шли молча. Сысой пробовал шутить, но Симеон угрюмо молчал. Мутным валом вскипала и плескалась обида на пьяных мужиков. «Жмоты? Денег у нас нету? Да кто считал наши деньги?»

Тяжело было Лушке уйти незаметно из дому. Пришлось пробираться огородами, задами.

За мельничной плотиной оглянулась. «Вроде бы никого…» Тихо запела:

— Лушка!

Вавила стоял на поляне в заломленной на затылок фуражке, в наброшенном на плечи пиджаке. Солнце светило ему в спину, низкое, красное, и Лушка видела только силуэт Вавилы, четкий, стремительный на фоне зари. Вавила звал ее:

— Сюда иди, Луша, сюда! Вот тут и садись.

Девушка, запыхавшись, вбежала на гору.

— Что ты, увидят здесь. — Прижалась щекой к груди Вавилы, оглянулась. — Пойдем скорее подальше. Неровен час…

— Никуда не пойду. Пусть все видят. Здесь хорошо. Смотри, пруд, гуси, березки у самой воды. А дальше — горы. — Вавила расстелил пиджак на земле. — Устраивайся удобней.

— Сдурел! — И разом смятение: «Неужто глумиться задумал? Господи! — но противиться нет сил. — Пусть будет, как хочет, — прошептала Лушка. — Все одно, мне не жить».