Владислав Ляхницкий - Золотая пучина

— Неправда! Сыграй ещё.

— Ух ты, какая настырная! Попроси-ка Михея. Он лучше меня играет. И песни знает такие, что девушки слезы льют. — Увидел огорчение Ксюши и спросил — Понравилась песня?

— Такой ещё не слыхала.

— В другой раз приходи, непременно сыграю. Тебя не проводить по тайге?

— Сама дорогу найду. — Добежав до края поляны, вспомнила, что даже не попрощалась. Крикнула, обернувшись — За песню спасибо. Шибко хорошая песня, — и помахала рукой.

Михей провожал её взглядом. И Вавила смотрел, как мелькал между деревьями светлый, простенький сарафан.

«Как парус»— подумал он и спросил:

— Чья эта девушка?

— Ксюша? — Михей с силой провел по лицу ладонью, отогнал свои думы, ответил — Приемная дочь хозяина.

— Совсем интересно, — и снова зазвучали басы. —

— вполголоса пел Вавила. Пел и притопывал обеими ногами, будто куда-то шёл, торопился:

Иван Иванович, выйдя из леса, не спеша пересек поляну и сел рядом с Вавилой.

— Играем, — сказал он не то укоризненно, не то с сожалением.

— Играем, — ответил Вавила. И кажется, не напрасно. Одну душу уже привлекли.

— Это кого же?

— Ксюшу. Хозяйскую дочь.

— Подкусить меня хочешь? Жил, мол, на прииске пошехонец, лапу сосал, а появился Вавила и сразу все завертелось. С Журавлем поговорил — сходка в лесу; растянул гармошку — кержацкая девка превратилась в Жанну д’Арк. Не слишком ли просто? А я, между прочим, Ксюше часами рассказывал про Фурье, Сен-Симона и Чернышевского. Да к тому же один бог только и знает, что разбудила твоя песня в её душе. Кержацкая душа — потемки, — и преподносит такие сюрпризы — не прочихаться. Я ль не возился с Устином, про артель ему толковал, про общину. Я ему меду лукошко, а он мне кукиш в окошко. Твой сегодняшний сход — игра, мальчишество, и не больше. Я пришёл, чтобы тебя не обижать. Но ещё раз говорю — зря затеваешь всю эту игру. Зря. А вот Ксюша на песню пришла — это, знаешь ли ты, любопытно. Кержаки живут нахмурясь, но песню любят и, наверно, как-то по-своему её понимают. Я записал у них много песен. Есть очень интересные. Вот, к примеру, девушки провожают подружку к венцу…

…Большое красное солнце садилось за горы. Укололось об острую пику вершины Мустага, приплюснулось, задрожало и покатилось за горизонт. На соседней поляне всё так же неистово заливался рябчонок.

Иван Иванович перелистал тетрадь.

— Вот слушай, Вавила: «Не солнышко ясное в речку взглянуло, мне милый сказал про любовь…» Песня для кержака, как бы тебе передать, — первый друг. Ей и богу он поведает радость, расскажет про горе… Эх, до чего хороши кержацкие песни!

— Хороши. Только я одного никак не пойму. В мире война. Людей посылают стрелять друг в друга, рядом — Устин, Кузьма, Ваницкий отбирают у нас кусок хлеба, а вы занялись сбором кержацких пословиц и песен. Пусть они будут того лучше, но давайте собирать их потом, когда в мире не будет ни войны, ни Устинов.

— Но тогда будет поздно, Вавила. Тогда пропадут эти песни.

— И пусть. Будет хуже, если мы пропадем, а кержацкие песни останутся.

— Так рассуждать может только вандал.

— Так рассуждает простой человек, который любит жизнь и людей.

— Так что ж по-твоему я не люблю людей?

— Любите. Я это на себе испытал. Но, понимаете, вы мне рассказывали хорошую сказку. Жила-была черепаха и очень любила солнце. Но ещё больше боялась грозы и ветра. Она прожила всю жизнь, опасаясь бури, втянув голову в панцирь… И умерла, так и не увидев солнца.

— Ты хочешь сказать, что я боюсь жизни и прячусь от неё в панцирь из кержацких пословиц?

— В мире война. Не только на фронте, но и здесь, в Рогачёве, с Устином.

— Согласен. Но один в поле не воин, Вавила. Я пробовал воевать — ты это знаешь — и получил только шишки.

— Чтоб не быть одному, я и собираю сегодняшний сход.

— Я не верю в него.

— Посмотрим. Эй, Егор, дядя Жура, Федор! Сюда.

«Вот она, моя первая гвардия», — с гордостью подумал Вавила.

Гвардией звал ближайших товарищей старый слесарь Гурьяныч, руководитель боевой рабочей дружины.

А Кольку он называл «гварденышем». «Где он теперь? Посмотрел бы как «гварденыш» сам собирает сход. Спасибо тебе за науку, Гурьяныч. Только мало я успел у тебя перенять».

И словно со стороны увидел Вавила шебутного, ершистого Кольку — драчуна, любителя погорланить. Вот он, сдвинув картуз на затылок, растягивая гармошку, идёт по окраинной улице Питера в компании заводских парней. Идёт прямо на «фараона». Выпил бутылку пива, а ногами нарочно загогулины пишет. Знает: пока на ногах — в участок не заберут, а потому и шагает прямо на полицейского. Дух замирает от собственной удали. «Маруся отправилась, — что есть мочи орет Колька, — все с фабрики идут, а бедную Марусю на кладбище несут…»