Рейчел Кляйн - Дневник мотылька

— Ну и закидоны у нее, да?

Меня уже тошнит от них. Только место занимают в моем дневнике.

Мне не нравится Эрнесса. И я уже не знаю, нравится ли мне Люси.

Сегодня во время перекура в общей комнате София лежала на диванчике, устроив голову у меня на коленях. Из бедняжки так и льет — эти месячные ее совсем измучили. Она просыпается ночью, сначала у нее расстройство, потом ее рвет. Вчера она разбудила меня посреди ночи, и я несколько часов караулила ее, пока она сидела на унитазе. Медсестра предупредила, что надо будет сдать анализы, если ей не станет лучше. София очень боялась кровотечений, но больницы она боялась еще сильнее. Люси пришла проведать Софию, и, разумеется, Эрнесса тоже была тут как тут.

— Это мука смертная, — стонала София, — неужели я должна выносить это ближайшие тридцать лет, ради того чтобы заниматься сексом?

— Сексом ты сможешь заниматься в любом случае, — сказала Эрнесса, — а месячные для того, чтобы у тебя были дети.

Раздался всеобщий стон.

Когда Эрнесса близко подошла к Софии, мне показалось, что ее вот-вот вырвет. Она поспешно удалилась в угол и просидела там одна с сигаретой во рту до самого звонка. Люси не сводила с нее глаз. Беспокоилась о ее здоровье? Но это не она корчилась в менструальных болях. Окутанная клубами дыма, Эрнесса дождалась, пока мы все вместе не выйдем из комнаты.

Я ничего не стану говорить Люси, чтобы не злить ее еще больше. Она опять скажет, что я циклюсь на Эрнессе, что эти разговоры сродни разговорам о еде во время моей прошлогодней диеты. Стоит мне упомянуть Эрнессу, не важно, каким образом, Люси тут же заводится и говорит, что не желает обсуждать ее. Она ведет себя так, как будто я никогда не говорю ни о чем другом.

Могу поспорить, что у Эрнессы еще не было менструаций и месячные ей неприятны, как неприятна еда или беседы на тему «как девушка становится женщиной» на уроках основ здоровья. У нее вообще нет груди. Она, пожалуй, даже более плоская, чем Люси, у которой все-таки уже появились маленькие холмики с выпуклыми сосками, и я знаю, что у нее уже идут месячные.

У меня менструация началась спустя насколько месяцев после моего приезда сюда. Мне едва исполнилось четырнадцать. Мама узнала об этом, только когда я приехала домой на весенние каникулы.

— А я боялась, что у тебя нет месячных из-за всех наших прошлогодних переживаний, — сказала мама. — Ну и как ты себя чувствуешь?

Я молчала.

— Ощущаешь себя женщиной? — спросила она.

— Папочка знал меня девочкой, — ответила я, — я бы показалась ему чужой.

— Не говори так, пожалуйста.

— Тебе можно, а мне нет?

Мама заперлась в мастерской и не разговаривала со мной до вечера. Не знаю, зачем я так ее обидела. Ведь я всегда берегла ее, стараясь не упоминать о папе.

Я, в общем-то, не против того, что у меня развивается грудь, растут волосы на лобке, не против месячных. Это не означает, что я стала женщиной. Это значит, что я такая же, как другие девушки. Я могу понять Софию. Иногда у меня такие обильные месячные, что кажется, будто вся кровь вытекла и ничего не осталось для жизни. Просто кошмар! Мой организм до сих пор не может смириться с этим.

Она проникла в мой дневник так же, как проникла в жизнь Люси. Я не в силах это остановить. Я не собиралась писать о ней. Я хотела писать о школе, о подругах, о своих учителях и о прочитанных книгах.

Она поджидала меня. Утром, спускаясь на первый этаж Резиденции, я вдруг услышала, как кто-то играет на фортепиано. Я заглянула в длинный вестибюль, но все репетитории были закрыты. Музыка доносилась из той комнаты, в которой всегда занималась я. Там самый лучший инструмент. Мой инструмент. И тут до меня дошло, что кто-то играет «мою» сонату Моцарта фа мажор — ту самую, над которой я столько билась в прошлом году. Особенно пришлось помучиться с первой частью — аллегро. Всего несколько раз я была довольна своим исполнением, а ведь почти целый год учила эту сонату. Отчасти виной тому не очень хорошее фортепиано. Дома я всегда играю лучше. Но вот сейчас никакое фортепиано не мешало. Кто-то играл аллегро с такой точной артикуляцией, что оно звучало почти как военный марш. Ни одного промаха, ни одной фальшивой ноты. Я дослушала первую часть до конца.

Когда я толкнула дверь и вошла, она не обратила на меня внимания. Нот на пюпитре не было. Я чуть не расплакалась. Какая жестокая шутка!

— Я не знала, что ты играешь на фортепиано.

Усилием воли я удержалась от того, чтобы немедленно не убежать. Я притворялась, что все происходящее совершенно естественно.