Вера Калмыкова - Сальвадор Дали

Январь 1932 г. ознаменовался первой выставкой сюрреалистов в США, благодаря чему Дали начал приобретать популярность в этой стране. Его не оставляло желание постоянно писать и рисовать Гала; один из примеров работ этого типа – «Параноические превращения лица Гала», рисунок, показывающий приемы трансформации объектов. Тогда же он сделал портрет виконтессы Мари-Лор де Ноай, своей неизменной почитательницы и меценатки.

В 1933 г. в жизни Дали произошло знаменательное событие. Один из друзей виконтов де Ноай, князь Жан-Луи де Фосини-Люсэнж, побеседовал с Гала, которая без обиняков заявила: «Дали необходимо спокойствие, а следовательно, деньги, чтобы рисовать». Жан-Луи де Фосини-Люсэнж обладал всеми достоинствами мецената, среди которых первое – способность воодушевиться чужой идеей и поверить в возможности художника. Он сумел сделать нечто, позволившее художнику освободиться от гнета финансовых забот: купив картину Дали, создал специально для него клуб «Зодиак», двенадцать членов которого обязались выплачивать молодому мастеру стипендию. 2500 франков в год позволяли Дали существовать безбедно. Взамен члены клуба получали право выбрать из всего написанного им за год одну большую картину или маленькую плюс два рисунка.

Чем лучше шли дела у Дали, тем глубже становилась пропасть между ним и остальными сюрреалистами. Верный своей идее доказать Гала, что лишь он один способен «заставить ее взорваться», этот «безумец вне безумия» продолжал эпатировать всех и каждого, включая своих собратьев. В мире назревали катаклизмы, к власти в Германии пришли фашисты, а Дали словно не замечал этого. Со всей серьезностью он предложил однажды создать мыслительную машину на основе качающегося стула, покрытого кружками с горячим молоком. Как только разногласия достигали критической точки, Гала обращалась… к Элюару, и тот благодаря природному такту, воспитанности и авторитету снимал конфликты. Однако Дали и здесь оставался собой: словно желая шокировать теперь и жену тоже, он в 1933 г. публично пропагандировал фашизм, объяснялся в любви к Гитлеру, хвалил его методы и идеи. Тут уже и у Элюара не хватило выдержки. 5 февраля 1934 г. Дали исключили из группы сюрреалистов. О чем он не преминул выразиться в уже знакомой нам ницшеанской манере: «Единственная разница между сюрреалистами и мною в том, что я сюрреалист» [2, с. 353]. Также он писал: «Рядом со мной вопила гиена общественного мнения и хотела, чтобы я определился: гитлеровец я или сталинист. Нет, сто раз нет! Я был далинистом, и никем больше. И это до самой смерти. Я не верил ни в какую революцию. Я верил лишь в высшее качество традиций» [2, с. 371].

Много позже Дали вернулся к этому эпизоду. «…Я… взывал к Бретону, пытаясь заставить его понять, что моя гитлеровская мания есть явление чисто параноидное и по природе своей абсолютно аполитично. Я пробовал объяснить им [сюрреалистам] и то, что просто не могу быть нацистом хотя бы по той причине, что, если Гитлеру случится завоевать Европу, он не преминет воспользоваться этим, чтобы уморить там всех истериков вроде меня, как это уже сделали в Германии, где к ним относятся как к каким-нибудь дегенератам. Наконец, та женственность и неотразимая порочность, с которыми ассоциируется у меня образ Гитлера, послужат нацистам вполне достаточным основанием, чтобы обвинить меня в кощунстве» [3, с. 65]. Здесь наглядно видно, что это такое – «безумец без безумия»: Дали сам себе ставит диагноз, чего не может сделать по-настоящему больной человек, он рассуждает здраво, едва ли не приземленно, и логика его вполне обыденна. Но он требует свободы своим параноидальным фантазиям, чего, разумеется, современники никак не могли ему позволить.

«Но правда, – продолжал художник, – единая и неделимая, вдруг сверкнула передо мной, ясная, как божий день: невозможно оставаться настоящим сюрреалистом, если принадлежишь к группе, которой управляют чьи-то политические пристрастия» [3, с. 66].

15 июля 1932 г. гражданский суд департамента Сены узаконил развод Эжена и Элен Грендель – Гала и Поля Элюар. Примерно в то же время Гала пережила хирургическую операцию, в результате которой услышала приговор – бесплодие. Ее Сальвадор отреагировал сюрреалистически, но по-своему последовательно, демонстрируя верность возлюбленной: «Я ничего не желаю передавать будущему от Дали. Я хочу, чтобы все закончилось на мне. Любовь моя к Гала – это замкнутый мир. Моя жена – засов, необходимый моей собственной структуре» [2, с. 358]. Он называет женой свою первую и долгие годы единственную женщину, веря в единственную связь на свете – их любовь. И наконец в 1934 г. Гала и Дали сочетались законным светским браком.