Патти Смит - Просто дети

– Патти, это ведь искусство нас сгубило?

Я отвела взгляд: мне не очень-то хотелось об этом думать.

– Не знаю, Роберт. Не знаю.

Возможно, он был прав, но разве на такое жалуются? Только дурак будет сокрушаться из-за того, что искусство положило его на обе лопатки. Либо дурак, либо святой. Роберт поманил меня – мол, помоги встать, – но тут же почувствовал слабость.

– Патти, – сказал он, – я умираю. Это так больно.

И посмотрел на меня своим любящим и укоряющим взглядом. Моя любовь уже не могла спасти его. И его собственная любовь к жизни не могла. Тогда я впервые по-настоящему осознала, что он умрет. Он испытывал физические муки, которых никому не пожелаешь. Смотрел на меня с такой мольбой о прощении, что я невольно разрыдалась. Он отчитал меня за слезы, но обнял. Я пыталась смотреть веселей, но было уже поздно. Я ничего уже не могла ему дать, кроме любви. Я помогла ему добраться до кушетки. К счастью, он не кашлял. Он заснул, положив голову мне на плечо.

В окна лился свет, падая на его фотографии и на стихотворение, которым сделались мы в наш последний раз вместе. Роберт умирал – творил молчание. Я занималась тем, чем мне суждено, – жила, напряженно вслушивалась в молчание, которое можно выразить, только прожив целую жизнь.

Милый Роберт!

Часто я ворочаюсь без сна и гадаю: и ты сейчас тоже лежишь без сна? Тебе не больно? Тебе не одиноко? Ты вывел меня из самого беспросветного периода моей молодости, поделился со мной священной тайной того, что значит быть художником. Я научилась смотреть на мир сквозь тебя, и какую бы строку я ни сочиняла, какую бы линию ни рисовала, их исток – знания, приобретенные за драгоценное время нашей совместной жизни. Твое творчество, как ручей, вытекающий из родника, берет начало из твоей юности – нагой песни. Тогда ты говорил, что надо ходить за руку с Богом. Помни: что бы ни случалось с тобой, ты всегда держался за Его руку, так уцепись за нее крепче, Роберт, и не отпускай.

В тот день, когда ты заснул у меня на плече, я тоже задремала. Но прежде, когда я смотрела на все твои вещи и работы и мысленно перебирала твои работы за много лет, пришла мысль: все-таки из всех твоих произведений самое прекрасное – ты сам. Самое прекрасное.

Он станет душным плащом, бархатным лепестком. Ему была неприятна не сама эта идея, а форма этой идеи. Она вселялась в него, точно страшный демон, и заставляла его сердце колотиться так сильно и неровно, что кожа дрожала, ему чудилось, что лицо скрыто аляповатой пестрой маской, соблазнительной, но мешающей дышать.

Я думала, что буду с ним в момент смерти, но вышло иначе. Я была свидетельницей стадий его ухода почти до одиннадцати вечера, когда услышала его в последний раз – его дыхание, такое шумное, что в телефонной трубке заглушало голос его брата. Отчего-то этот звук вселил в меня непонятную радость, когда я шла наверх, чтобы лечь спать. Еще жив, думала я. Еще жив.

Роберт умер 9 марта 1989 года. Когда утром его брат позвонил мне, я была спокойна: я знала, что это случится, с точностью до часа. Сидела с раскрытой книгой на коленях и слушала арию Тоски. И вдруг обнаружила, что вся дрожу. По телу растеклось чувство радостного волнения, время ускорилось: казалось, благодаря моим близким отношениям с Робертом я буду посвящена в тайну его нового приключения, в чудо его смерти.

Это безумное ощущение не отпускало меня несколько дней. Я была уверена, что со стороны оно незаметно. Но, пожалуй, моя скорбь была очевиднее, чем я думала: мой муж собрал нас всех в дорогу, и мы поехали на юг. Нашли какой-то приморский мотель, где и обосновались на время пасхальных каникул. Я ходила в черной ветровке взад-вперед по безлюдному пляжу. Завернувшись в асимметричные складки просторной куртки, чувствовала себя то ли принцессой, то ли монахом. Я знаю, Роберт оценил бы эту картину: белое небо, серое море и немыслимая черная куртка.

Наконец, у моря, где Бог разлит везде, я постепенно успокоилась. Стояла и смотрела на небо. Облака рафаэлевских оттенков. Цвет раненой розы. Меня осенило, что эти облака – кисти Рафаэля собственной персоной. Ты его увидишь. Ты его узнаешь. По почерку ты узнаешь его. Когда ко мне пришли эти слова, я поняла, что однажды увижу небо, нарисованное рукой Роберта.

Пришли слова, а за ними и мелодия. Я сбросила мокасины, взяла в руки, побродила босиком по мелководью. Переплавила мутные составляющие своей скорби и отпустила по ветру полотнищем блестящей парчи в песне памяти Роберта.