Дэниел Браун - Мальчики в лодке

– Ты хотел выиграть только ради того, чтобы хоть раз быть выше нас, Боб?

Кто-то из судей передал Моку дубовый побег в горшке. Их имена появились на огромном, тринадцатиметровом экране, расположенном на восточном краю стадиона. Начали играть гимн США, и американский флаг медленно пополз вверх по флагштоку позади экрана. Пока Джо смотрел на флаг, положив руку на грудь, он внезапно почувствовал, как слезы наполнили уголки его глаз. На подиуме у Мока тоже сдавило горло. И у Стаба Макмиллина. К тому моменту, когда церемония закончилась, все они едва сдерживали слезы.

В ту ночь они пошли гулять в город, все, кроме Джо, и попали в неприятности, упомянутые только мельком в дневнике Чака Дэя: «Нас выгнали из пары мест… копы и т. д.» В четыре тридцать утра они бродили по улицам Берлина и пели «Склонитесь перед Вашингтоном», положив руки друг другу на плечи. В Кёпеник они вернулись только к десяти тридцати, с ужасным похмельем.

Церемония награждения. Бобби Мок на подиуме

В полицейской академии они нашли Джо, который лежал без сна всю ночь. Он провел большую часть времени, просто рассматривая свою золотую медаль, которая висела на краю его койки. Несмотря на то, как сильно он хотел ее, несмотря на то, что понимал, сколько она будет значить для его города и для остального мира, в эту ночь он пришел к пониманию, что медаль была не самой важной вещью, которую он привезет домой из Германии.

Сразу после гонки, когда он сидел в покачивающемся за финишной линией «Хаски Клиппере», глотая воздух ртом, невероятное чувство спокойствия окутало его. За последние отчаянные несколько сотен метров гонки, в иссушающей боли и обескураживающем шуме этого финального яростного спринта, наступил момент, когда Джо понял с поражающей ясностью: чтобы выиграть гонку, он не может сделать ничего больше того, что уже делал. Только одну вещь. Он мог наконец отбросить все сомнения и просто поверить беспрекословно, что он, парень перед ним и парни позади него сделают именно то, что от них требуется именно тогда, когда это будет нужно. Он понял в тот момент, что не должно быть ни малейшего колебания, ни тени нерешительности. У него не было выбора, только вкладывать всего себя в каждый гребок, броситься со скалы в бездну с бесспорной верой, что его команда спасет его, что ему не придется тащить вес лодки одному. Так он и делал. Снова и снова, сорок четыре раза в минуту, он слепо бросался вперед, к своему будущему, не просто веря, но зная, что остальные парни будут с ним заодно, все они, секунда за драгоценной секундой.

В белом пламени эмоциональной печи этих последних метров в Грюнау Джо и парни заработали приз, к которому шли весь сезон, к которому Джо шел почти всю свою жизнь.

Теперь он чувствовал себя единым целым. Он был готов ехать домой.

Во всем Сиэтле – в шикарных ресторанах в центре, в дымных сараях соседнего района Уоллингфорд, в шумных кофейнях Балларда, в рядах продовольственных магазинов от Эверетта до Такомы – люди не переставая обсуждали победу. Еще много недель толпы народу собирались в кинотеатрах, чтобы своими глазами по новостным передачам увидеть, что их парням удалось совершить в Берлине.

По пути домой парни сделали небольшую остановку в Нью-Йорке, где проехали через весь город на автомобилях с открытым верхом, и вихри бумажек – серпантины, страницы старых телефонных книг, обрывки газет – кружили вокруг них, падая с небоскребов. Джо Ранц из Секима, штат Вашингтон, – высоченный парень со светлыми волосами, стоял, улыбаясь толпе, и держал высоко над головой гребную форменную майку – впереди на ней были черный орел и свастика, а на спину шла широкая полоска кроваво-красного цвета.

К середине сентября Джо вернулся домой и поселился в новом доме на озере Вашингтон, в спальне, которую построил ему отец рядом со своей. Джо привез росток дуба, которым наградили парней в Берлине, в университет, и садовник посадил его рядом с лодочной станцией. Потом Джо решил заработать несколько десятков долларов перед началом учебного года.