Пол Джонсон - Черчилль

Четвертое: Черчилль сам демонстрировал неистовую активность и продуктивность на Даунинг-стрит, 10. Ему было шестьдесят пять, однако он выглядел воплощением неиссякаемой энергии. Он работал по шестнадцать часов в сутки и хотел, чтобы все следовали его примеру. В противоположность апатичному и расхлябанному старому Асквиту (Черчилль называл его «вставной челюстью») или даже Ллойду Джорджу, который после обеда пил чай и ложился спать в девять вечера, Черчилль специально придумал для себя и стал носить костюм «сирена», что-то вроде рабочего комбинезона. Его можно было легко снять и так же легко надеть, в нем можно было вздремнуть в перерывах между ночными совещаниями. Публика называла этот наряд «rompers», и это стало еще одним элементом набиравшей силу «легенды Черчилля». На самом деле, благодаря Клемми, эти комбинезоны в большинстве своем были сшиты из дорогих тканей – вельвета, шелка или шерсти и предназначены для светских приемов в столовой зале бомбоубежища на Даунинг-стрит. Черчилль всегда использовал одежду для создания имиджа, он вообще коллекционировал редкие униформы. С 1913 года он состоял в «Тринити Хаус», средневековой корпорации, ведавшей всеми маяками и сигнальными огнями на Британских островах. Форменная одежда этого «лоцманского братства» была в «матросском стиле», он предпочитал ее костюму Тайного советника. Однажды генерал де Голль спросил его, что это за костюм, Черчилль таинственно ответил: «Я старший брат в Святой Троице». Рабочий комбинезон во время войны стал его каждодневной одеждой и отличным инструментом пропаганды. Он надевал его в приемные дни, когда горячие новости и короткие отчеты публиковались под знаменитым заголовком «События дня». Бесконечные серии срочных запросов начинались так: «Прошу предоставить мне информацию на пол-листа о том…». Ответы запрашивались немедленно. У Черчилля были команды т.н. «секретарей для диктовки», которые работали на протяжении многих часов. Он бывал резок или груб, забывал имена, порой выходил из себя. Но одновременно он улыбался, шутил, пускал в ход все свое очарование. Все они его любили и гордились этой работой. Они помогли ему вернуть жизнь и энергию на Даунинг-стрит, 10, заразить этой энергией всю старомодную, ленивую, медлительную и громоздкую правительственную машину, которая до той поры едва скрипела. Неиссякаемая энергия Черчилля и, не в последнюю очередь, его способность отключаться и расслабляться при необходимости во многом определяли его жизнь и его поведение во время войны. Между тем, признаем, – он убирал людей, которые стояли у него на пути – того же адмирала Паунда или генерала сэра Джона Дилла, подобно тому, как Наполеон пристреливал под собой лошадей.

Пятым фактором успеха Черчилля была его риторика. Замечательно, что он стал пользоваться своим красноречием в полную силу, – что он заговорил лишь тогда, когда Гитлер замолчал. В свое время Гитлер был величайшим демагогом двадцатого столетия. Когда он фактически упразднил Версальский договор и вернул Германии статус великой державы, когда он покончил с безработицей, его риторика играла ключевую роль, сделав его самым популярным политиком в истории Германии. Однако немцы, безусловно поддержавшие кампанию по упразднению Версаля, не желали видеть, как Гитлер превращает Европу в вассала Германской империи, и менее всего они хотели быть втянутыми в мировую войну. Вступление Гитлера в Прагу в марте 1939 года стало его первым непопулярным действием. Если прежде он был «фюрером» по согласию, то отныне он держался силой и страхом. Почувствовав, что он утрачивает популярность, Гитлер прекратил взаимодействие с Рейхстагом и перестал выступать на публике. К моменту, когда Черчилль сосредоточил власть в своих руках, Гитлер «ушел в подполье», он отдавал приказы из своих многочисленных «ставок», он стал редко появляться на публике и никогда не выступал. Он превратился в отшельника, тогда как Черчилль приобрел мировую известность, не сходил со страниц газет, стал постоянным героем кинохроники: Черчилль являлся везде, куда не дотягивалась нацистская цензура.

Его риторика была адресована двум отчасти пересекающимся аудиториям: людям из Палаты общин и людям у радиоприемников. Здесь я, пожалуй, буду говорить от первого лица. Мне было двенадцать, когда Черчилль пришел к власти, хотя показывать его я умел уже лет с пяти. (Я также мог пародировать Муссолини, Сталина и Рузвельта.) Мой отец провел четыре года в окопах и потерял друзей в Дарданеллах, у него не было оснований доверять Черчиллю. Я помню, как в апреле 1940-го он сказал: «Говорят, этот парень станет премьер-министром». Но уже в мае он заговорил по-другому: «Похоже, мы должны ставить на Уинстона». К тому времени его уже называли «Уинстон». Поздней весной и летом 1940-го мы с отцом читали все его речи и регулярно слушали его по радио. Общий эффект был ошеломляющим. Я и сегодня помню все его интонации, его слова и целые предложения. Я хорошо помню два момента: после Дюнкерка и перед последней фазой проигранной битвы на континенте, он с настойчивостью призывал (это было 4 июня):