Роман Злотников - Пушки и колокола

– Что за завет-то?

– А ежели почувствую, что все: то и каяться… Успел ежели, – Булыцкий не стал ничего отвечать, лишь давая дьякону выговориться. А тот отрывисто, словно собираясь с мыслями, продолжал: – Страшно… Страшно к Богу… Без исповеди… Тут ни рукой, ни ногой… И ты как знамение… Отпускать начало… А то уже все… Грех обета неисполнения на душу взять… Тяжело…

– Отдохнул бы, – миролюбиво отвечал Николай Сергеевич. – Помолчи. Сил сбережешь.

– Ступай, Никола… Сам, с помощью Божьей.

– Не серчай. Ты прости, ежели что не так.

– Бог простит. Ему, видать, угодно, чтобы оно так все.

– Благодарю, – поклонился трудовик. – Отрок родиться должен вот-вот. Отцом крестным тебе быть наказано. Ты, ежели не желаешь, неволить не буду, хоть бы и воля владыки.

– Буду, – шумно сглотнув, отвечал пострадавший.

– Да место для мельницы освятить надо… На реке… Гиблое, говорят.

– Не ко мне то… Священник нужен. Замолвлю слово.

– Благодарю, – еще раз поклонился преподаватель.

– Ступай. Одному побыть надобно.

Лето угасало. Изморенная зноем трава пожухла, прибитая тяжкой пылью. Листва начала набираться желтыми красками, готовясь к осеннему листопаду, а Софья все не ехала.

– Крутит, баламутит Ягайло, – наблюдая за очередным футбольным матчем, проворчал Великий князь Московский.

– Может, гонца отправить? – осторожно поинтересовался Булыцкий.

– Ждем, – задумчиво отвечал тот, рассеянно следя за игрой. – Гостя дорогого ждем, – замолчал Донской, не уточняя, впрочем, что за такой гость, а у Булыцкого в ушах снова зазвенел проклятый мотивчик.

Уже после игры, завершившейся победой команды княжича, довольный, отправился пенсионер на грядки, на которых, не торопясь, ковырялись Ждан с Матвейкой.

– Ну что, Ждан, урожай пора снимать да трудов твоих плоды пожинать, – окликнул парней вечно теперь невысыпающийся Николай Сергеевич. Не так давно ставший отцом двойняшек, он на пару с женкой по полночи успокаивал страдающих коликами младенцев, гоня прочь спешащих на помощь дворовых и яростно отвергая все доводы, почему отец не должен делами бабьими заниматься.

– Пора, Никола, – с готовностью кивнул тот. – Добрый урожай будет. А ты бы отдохнул, – неловко улыбнулся парнишка. – Вон, умаялся. Или бы с детьми тетешкаться не лез; женки то забота.

– В грядущем… Я откуда, там на пару все: и заботы, и беды. Женка там выбирает мужа. Так, лучшего чтобы самого.

– Как так-то? – изумился паренек. – А если отцам кто не люб? Или не родовит? Или убог? Оно же – беда тогда.

– А в чем беда-то?

– Да и жить хотя бы. Вон, невеста если не мила родителям, так как ее в отчий-то дом? А если еще и старикам невзлюбилась, так и лиха хлебнешь!

– В деревнях да селах так, может, – да. А в городе если, так и по раздельности больше жить будут.

– Как так?

– У сынов – свой дом, у родителей – свой, у стариков… Ну, те либо с родителями, либо сами…

– Как можно такое? – искренне изумился Ждан. – Детям при родителях да дедах положено. Иначе-то как? Мудрость кто, если не дед, передавать будет? А о достатке заботиться – отцы с сынами. А стариков благодарить кто будет?! А за домом следить?

– Так-то оно так, – присев на траву, Булыцкий задумался. – Вот только время другое, а с ним – и чин… То здесь все – неторопливо да статно. За день все успеешь да не умаешься. А после оно все – бегом. С утра – по хлопотам и до вечера до самого. А еще и доберись! И туда и обратно. Вот оно и получается, что утром ушел, вечером вернулся, а еще и умаялся, да и не успел ничего.

– Так и что? Купцы, вон, уходят поболе чем на день. Или дружинники.

– Купцы – те за своим идут, – вздохнул преподаватель.

– А кто не за своим? Смерды, и те за свое спины гнут. Кто поспорее да посметливей, у того и ладится все. У тебя, что ли, иначе?

– Да кто ж его знает… Оно и за свои вроде, да только князь да бояре решают, сколько оно там, твоего-то… Решат, что краюха черствая, будешь за нее спину гнуть. Решат, что горы золотые, – так тому и быть.

– Ну так, ежели рукаст, да умен, да толков, отчего бы гор золотых не пожинать за труды свои. Ты-то небось в почете был. Там, у себя?

– С чего бы? За рукастость свою, что ли? Так то для грядущего – дело-то плевое. И поспорей-то бывают.

– Нет, Никола, – чуть подумав, отвечал парень. – Голова да без души да сердца доброго; что с такой? А как руки неумелые? Светлый ты, Никола. И душа – свет, и дела – во славу Божью…

– Так за то и «спасибо» не всякий раз услышишь, что светлый. А за то, что рукастый, так и подавно.