Диана Гэблдон - Путешественница

– Наверное, ты права, – сказала я, – но, не испытав последнего, трудно судить с уверенностью.

Джейлис поперхнулась чаем, обрызгав платье коричневыми каплями, и беззаботно отряхнулась, с любопытством поглядывая на меня.

– Ну, мне самой такого испробовать не довелось, но наблюдать со стороны выпал случай. И скажу, что, пожалуй, даже сидеть в грязной дыре, глядя, как растет твой живот, все же лучше, чем это.

– Они что, держали тебя в яме для воров весь срок?

У меня в руке была холодная серебряная ложка, но при одном воспоминании о страшном застенке в Крэйнсмуире на ладони выступил пот. Мне пришлось пробыть там с Джейлис Дункан всего три дня по подозрению в колдовстве. Сколько же просидела она?

– Три месяца, – проговорила Джейли, задумчиво уставившись в свою чашку. – Три проклятых месяца в холоде, среди кишащих паразитов. Вонючая кормежка и смертный пот страха, липнущий к телу днем и ночью!

Она подняла глаза, рот искривился в горькой усмешке.

– Но я выносила дитя как положено. Когда начались схватки, меня вытащили из этой дыры – и то сказать, в подобном состоянии мне было бы трудно сбежать. Так что дитя я родила в своей старой спальне, в доме судебного исполнителя.

Глаза Джейли слегка затуманились, заставив меня усомниться в том, что в ее чашку действительно налит чай.

– Там были витражные окна из шестигранных стекол, помнишь? Разных цветов – пурпурного, зеленого, белого! Лучший дом во всем селении.

Воспоминание вызвало у нее улыбку.

– Помню, когда мне принесли ребенка и я взяла его на руки, на его лицо упал зеленый свет. Он выглядел как утопленник, и казалось, что на ощупь должен быть холодным, как труп, но нет – оказался теплым. Теплым, как яйца его отца.

За этими словами последовал взрыв неприятного, недоброго смеха.

– И почему мужчины такие дураки? Любого из них можно завести куда угодно, ухватив за ту штуковину, что они прячут в штанах. Конечно, до поры до времени, но стоит родить ему сына, и можно снова хватать за яйца и тащить, куда вздумается. Потому как единственное, что им нужно, все, что их интересует, – это влагалище.

Она откинулась назад в своем кресле, широко раздвинула ляжки и подняла свой бокал в ироническом тосте прямо над своим лобком, скосившись на него через выступающий бугор живота.

– Да, вот это самое место! Самая могущественная вещь на свете. Негры, по крайней мере, это понимают.

Она отпила внушительный глоток.

– Они вырезают маленьких идолов – только груди, живот и, конечно, то, что между ног. Впрочем, так же как и мужчины, живущие там, откуда мы явились, – мы с тобой.

Она покосилась на меня, обнажив в усмешке зубы.

– Ты ведь видела эти грязные мужские журналы.

Налитые кровью глаза переметнулись на Джейми.

– И ты знаешь, что за книжки и картинки ходят из рук в руки среди мужчин в Париже. Должна сказать, это то же самое, что африканские идолы.

Она сделала еще один основательный глоток и помахала рукой.

– Ну, может, с той разницей, что у негров хватает благоразумия им поклоняться.

– Видимо, сказывается их чувствительность. – невозмутимо отозвался Джейми.

Он сидел, откинувшись в кресле и лениво втянув ноги, но от меня не укрылось, как напряглись сжимавшие чашку пальцы.

– А с этими любителями рассматривать пикантные картинки, в Париже, вы имели дело уже как миссис Абернэти?

Может быть, она и находилась в легком подпитии, но головы не теряла. Услышав вопрос, она бросила на Джейми острый взгляд и, криво улыбнувшись, ответила:

– О, имени миссис Абернэти еще только предстояло мне послужить. Там, в Париже, я жила под другим именем – мадам Мелисанда Робишо. Как оно тебе? Может быть, чуточку претенциозно, но мне его дал твой дядюшка Дугал, и я оставила его – из сентиментальных соображений.

Моя свободная рука, благо находилась не на виду, в складках юбки, сжалась в кулак. Мне доводилось слышать о мадам Мелисанде, когда мы жили в Париже: не принадлежа к высшему обществу, она имела славу ясновидящей, придворные дамы поверяли ей свои тайны и советовались по таким важным вопросам, как любовные интриги, вложение денег и беременности.

– Воображаю, какие интересные истории ты рассказывала дамам, – холодно обронила я.

На сей раз в ее смехе прозвучало непритворное удивление.

– Да, спору нет, мне было бы что рассказать. Но я редко это делала. Люди, знаешь ли, невысоко ценят правду. А ведь случается… Тебе, например, известно, что мать Жана Поля Марата собиралась назвать свое чадо Рудольфом? Но я ее отговорила, сказала, что над именем Рудольф тяготеет дурное знамение. Потом долго гадала: вырасти он Рудольфом, все равно стал бы революционером или вместо этого посвятил бы себя поэзии? А тебе случалось задумываться о том, что имя может влиять на судьбу?