Диана Гэблдон - Путешественница

Джейми замер, глядя на эту груду, а потом, наплевав на дым и жар, вспрыгнул на платформу и принялся переворачивать тела, разгребая ужасающие останки.

Неподалеку лежала куча поменьше – серый пепел, в котором кое-где виднелись хрупкие белесые кости. На самой верхушке торчала черепная крышка, белизной и изгибом смахивавшая на скорлупу огромного яйца.

– Славный быть урожай, – произнесло вымазанное в саже приземистое существо неопределенного пола.

Тот (или та), кто следил за костром, возник у моего локтя в явном расчете на подачку и указал на кучу золы.

– Зола земля класть, все расти-расти.

– Спасибо, не надо, – пролепетала я.

Фигура Джейми исчезал в дыму, и у меня вдруг сжалось сердце от страха: а вдруг он задохнется, угорит и погибнет? Отвратительный, едкий запах жженого мяса становился все сильнее, и меня замутило.

– Джейми! – позвала я. – Джейми!

Он не откликался, но я слышала доносившийся из пламени хриплый, надсадный кашель. Спустя несколько бесконечных минут он, заходясь в кашле, появился из-за завесы дыма.

Джейми спустился с платформы и какое-то время стоял, сложившись пополам и выхаркивая свои легкие. С ног до головы его покрывала маслянистая сажа, на руки и одежду налипла смола. Дым ослепил его, глаза слезились, и слезы оставляли бороздки на закопченных щеках.

Бросив хранителю костра несколько монет, я взяла Джейми за руку и повела его, ослепшего и задыхающегося, прочь из долины смерти. Под пальмами он упал на колени, и его вырвало.

– Не трогай меня, – прохрипел Джейми, когда я попыталась ему помочь.

Его вырвало еще раз, и еще, и еще. Наконец он с усилием поднялся на ноги.

– Не трогай меня, – повторил он охрипшим от дыма и рвоты, каким-то незнакомым голосом, подошел к краю пристани, скинул камзол, разулся и, не снимая остальной грязной одежды, прыгнул в воду.

Выждав несколько мгновений, я наклонилась и подобрала камзол и башмаки, осторожно держа их перед собой на вытянутых руках. Во внутреннем кармане камзола обрисовывался плотный прямоугольник – пачка фотографий Брианны.

Джейми выбрался из воды, отряхиваясь. Смоляные пятна кое-где остались, но от сажи и запаха гари избавиться в основном удалось. Он сел на причал, тяжело дыша, и уронил руки на колени. С борта «Артемиды» на нас смотрели любопытные лица.

Не зная, что еще делать, я наклонилась и положила руку ему на плечо. Он, не поднимая головы, пожал мою ладонь и произнес приглушенным, дребезжащим, чужим голосом:

– Его там не было.

Прохладный, освежающий ветерок шевелил влажные пряди, лежащие на его плечах. Я оглянулась назад: поднимающийся над маленькой долиной дымок, загустевший и потемневший, стал дрейфовать над морем. Ветер сносил пепел мертвых рабов в направлении их родины, Африки.

– Джейми, я не могу владеть живым человеком! – заявила я, уныло глядя на освещенные масляной лампой бумаги. – Просто не могу, вот и весь сказ!

– Вообще-то, англичаночка, я склонен с тобой согласиться, – откликнулся Джейми, присаживаясь на койку рядом, чтобы иметь возможность читать купчую через мое плечо.

Он запустил пальцы в волосы и нахмурился.

– Мы могли бы освободить его, это кажется самым справедливым и правильным, но если мы так сделаем, что будет с ним потом? – Джейми прищурился, читая написанное в бумагах. – По-английски и по-французски он говорит еле-еле. Если мы отпустим его на все четыре стороны и даже дадим на первое время денег, сможет ли он жить сам по себе?

Я задумчиво надкусила сырную булочку, испеченную Мерфи. Она была недурна, но в совокупности с чадом горящего лампадного масла и всепроникающим едким запахом гуано аромат сырной начинки воспринимался насколько странно.

– Не знаю, – призналась я. – Лоренц говорил, что на Эспаньоле немало свободных чернокожих. Уйма креолов, полукровок живут собственным трудом. Надо думать, и на Ямайке тоже…

Джейми покачал головой и потянулся к подносу за булочкой.

– Вряд ли это наш случай. Да, конечно, там есть некоторое количество чернокожих, самостоятельно зарабатывающих на жизнь, но все это люди, имеющие какие-то навыки: портнихи, рыбаки, кто угодно. Я малость потолковал с этим Темерером: до увечья он был рубщиком сахарного тростника и никаким другим ремеслом не владеет.

Я положила булочку, едва надкусив, и с несчастным видом уставилась на бумаги. Сама мысль о том, чтобы оказаться в числе рабовладельцев, внушала мне ужас и отвращение, но я начинала понимать, что избавиться от свалившейся на меня ответственности не так-то просто.