Диана Гэблдон - Путешественница

Отпустить он, правда, отпустил, но по-прежнему загораживал трап, сверкая глазами.

– Послушай меня, – терпеливо сказала я. – Это не чума. Судя по описанию болезни, у них там эпидемия брюшного тифа. А тифом я заразиться не могу, я же рассказывала тебе про вакцинацию.

По его лицу пробежала тень сомнения. Несмотря на все мои объяснения, микробы и вакцины казались ему чем-то относящимся к области черной магии.

– Да? – скептически пробормотал он. – Может, оно и так, но…

– Послушай! – с нажимом повторила я. – Я врач. Они больны, и я могу что-то для них сделать… и… и обязана сделать!

Определенное воздействие этот образец красноречия произвел. Джейми приподнял бровь, как бы предлагая мне продолжить.

Я глубоко вздохнула. Как могла я объяснить это – необходимость, внутреннюю потребность исцелять? Фрэнк, хоть и на свой манер, понимал. Значит, должен существовать способ донести это и до Джейми.

– Я дала клятву. Когда стала врачом…

Брови его полезли на лоб.

– Клятву? – повторил он за мной. – Что за клятву?

До сих пор мне довелось произнести клятву Гиппократа вслух только один раз, однако ее текст, заключенный в рамочку, висел в моем кабинете. Это был подарок Фрэнка в честь окончания медицинской школы.

Я сглотнула ком в горле, закрыла глаза и заговорила, словно перед моим внутренним взором развернули свиток:

– «Клянусь Аполлоном-врачом, Асклепием, Гигиеей и Панакеей и всеми богами и богинями, беря их в свидетели, исполнять честно, соответственно моим силам и моему разумению, следующую присягу и письменное обязательство… Я направляю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости. Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла… Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и свое искусство… В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далек от всякого намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, свободными и рабами. Что бы при лечении – а также и без лечения – я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной. Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет дано счастье в жизни и в искусстве и слава у всех людей на вечные времена, преступающему же и дающему ложную клятву да будет обратное этому».

Я открыла глаза и увидела, что Джейми внимательно меня разглядывает.

– Э… часть этого только дань традиции, – пробормотала я.

Уголок его рта слегка дернулся.

– Понятно, да, начало звучит малость по-язычески, но мне понравилось место, где ты обязуешься никого не совращать.

– Так и думала, что тебе понравится, – буркнула я. – Со мной добродетели капитана Леонарда ничто не грозит.

Он слегка фыркнул и запустил пальцы в волосы.

– Значит, у вас, у врачей, так принято? Вы считаете себя обязанными помогать каждому, кто к вам обратится, даже врагу?

– Да, если он болен или ранен, – ответила я, ища понимания в его глазах.

– Ну ладно, – неохотно согласился он. – Мне самому случалось порой давать клятвы, и я держал слово, хотя это всегда было нелегко.

Джейми дотронулся до моей правой руки, и его пальцы замерли на серебряном колечке.

– Одни обеты, однако, перевешивают другие, – произнес он, глядя мне в лицо.

Солнце, падая из люка над головой, высвечивало рукав его рубашки, золотило кожу руки и вспыхивало на серебре моего обручального кольца.

– Да, – тихо сказала я. – Ты знаешь, так оно и есть. – Я положила другую руку ему на грудь, и золотое кольцо блеснуло, поймав луч солнца. – Но когда держишь одну клятву, иногда неминуемо нарушаешь другую…

Джейми вздохнул и нежно поцеловал меня.

– Ну ладно. Не становиться же тебе клятвопреступницей. – Он выпрямился и с сомнением добавил: – А эта твоя… вакцинация и вправду работает?

– Еще как работает, – заверила я его.

– Может, мне все-таки стоит пойти с тобой?

– Тебе нельзя: ты ведь не был привит, а брюшной тиф – ужасно заразная штука.

– Ты сделала вывод о тифе только на основании слов капитана Леонарда, – заметил он, – и пока не можешь быть в этом уверена.

– Не могу, – признала я. – Но есть только один способ удостовериться.

На борт «Дельфина» меня подняли в подвесной боцманской люльке, жутко раскачивавшейся в воздухе над пенящимся морем. После неуклюжего приземления ощутив под ногами твердь, я подивилась тому, как прочна и солидна палуба военного корабля по сравнению с хлипким дощатым настилом «Артемиды», оставшимся далеко внизу. Я взирала на наше суденышко, как с Гибралтарской скалы.