Александр Харников - Царьград (сборник)

24 (12) июня 1877 года, полдень. Константинополь. Дворец Долмабахче

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев

В очередной раз оказавшись в Константинополе, заглянул я в дворцовый сад, где, как и ожидал, встретил своего старого знакомого, Василия Васильевича Верещагина. На этот раз он был один, без Скобелева, которого вызвал к себе контр-адмирал Ларионов. На «Кузнецове» проходило штабное совещание. Готовилось занятие Шипкинского перевала и выход русской армии к границам Югороссии. Вообще, на юге вскоре должны были произойти важные события, которые кардинально изменят расстановку сил в Европе, да и не только в ней.

У меня было около часа свободного времени, поэтому я подсел к грустившему в одиночестве Василию Васильевичу и вежливо поинтересовался о его самочувствии.

– Да здоров я уже, Александр Васильевич, – печально ответил мне Верещагин, – если верить здешним эскулапам, дня через два мне можно будет покинуть госпиталь. Рана зажила преотличнейше, ваши медики творят просто чудеса. Я им буду благодарен по гроб жизни.

– А почему же вы так загрустили, Василий Васильевич? – спросил я. – Неужели вас так расстраивает скорая возможность заниматься своим любимым делом?

– Нет, я как раз очень рад снова вернуться в гущу событий и продолжить начатую мною серию картин, посвященных событиям на Балканах. Только вот не зря ли всё это? – Увидев мой недоумевающий взгляд, Верещагин поспешил пояснить: – Нет-нет, Александр Васильевич, я не имею в виду защиту бедных болгар от бесчинств этих дикарей-башибузуков. Я о другом. Вернутся, к примеру, наши солдатики после победы над супостатом в свои деревни, и что там они увидят? Что пока он освобождал «братушек» от османского ига, его хозяйство совсем пришло в запустение. Бедно живут у нас люди. Почему так, Александр Васильевич? Почему на свете существует несправедливость?

Я понял, что милейший Василий Васильевич мысленно, раз за разом возвращается к тому разговору о социализме, который он с таким жаром вел несколько дней назад с генералом Скобелевым. Вот, оказывается, что мучило Верещагина!

– Уважаемый Василий Васильевич, – обратился я к нему, – то, о чем вы сейчас сказали – это не только чисто российская проблема. Весь мир, за исключением, возможно, диких племен в джунглях Амазонки, построен на социальной несправедливости. Кто-то богаче, кто-то беднее… Соответственно и возможности у них разные. «Уравнители», о которых вы говорили в прошлый раз, пока еще не настолько окрепли, чтобы заняться коренным переустройством общества. Но всё к этому идет. Вы, живя в Париже, наверняка сталкивались с подобными «уравнителями». Вы слышали их любимую песню, которая стала своего рода гимном этих «уравнителей». Называется она «Интернационал», и ее исполняют на мотив «Марсельезы». Помните строки из этой песни – я, как смогу, переведу их с французского на русский:

– Да, мне приходилось слышать эту песню, – ответил Верещагин. – Говорят, что ее написал один анархист в дни падения Парижской Коммуны. Слова ее очень сильные:

– Согласен с вами, Василий Васильевич, – сказал я, – идеями социальной справедливости и братства людей труда можно воодушевить и подвигнуть на великие дела миллионы людей. Но вот только все ли захотят, чтобы те, кто были «ничем», стали «всем»? И не будет ли самым простым лозунг: «Всё взять и поделить»? Вот, в чем вопрос…

– И как же быть? – с горечью спросил у меня Василий Васильевич. – Ведь их миллионы, а наше общество больно и живет, как на пиру Валтасара, когда люди, сидящие за столом, упиваются вином и объедаются пищей, а рука незримого пишет на стене огненные буквы: «Мене, мене, текел, упарсин» – «Исчислено, исчислено, взвешено, разделено»…

– Василий Васильевич, голубчик, – утешил я художника, – скорее всего мы, наше поколение, и не увидим всего того, что может произойти с нашим миром в момент его крушения. Но вот наши дети… Власть предержащим следует задуматься над вызревающей в недрах нашего общества Великой Смутой. А пока наши так называемые «уравнители» будут пытаться на свой аршин, опираясь на идеалы, которые во многом ошибочные и уродливые, оказать давление на правительство и государя. Они будут агитировать крестьян выступить против власти. Вы, наверное, слышали о сотнях молодых людей, которые несколько лет назад отправились по деревням и селам агитировать простой народ против самодержавия.