Игорь Чужин - Уйти, чтобы не вернуться

– Чего лыбишься, убивец? Моя родня тебя из-под земли достанет, да и Господь не простит кровь младенцев убиенных! Вечно гореть тебе в аду, пес смердящий!

Видимо, у меня пошел адреналиновый откат, потому что гневная отповедь боярыни меня окончательно развеселила, и я ответил на незаслуженные оскорбления, даже не подстраиваясь под местный диалект:

– Ну конечно! Я сейчас все брошу и стану кровь христианских младенцев пить, а потом еще тебя, боярыня, изнасилую на закуску! Да если бы твои горе-вояки на меня не кинулись, то и не было бы ничего! Я вообще не понимаю, как ты с такой охраной живая до Москвы доехала, да еще и назад целой вернулась? У тебя в дружине не воины, а одни зайцы трусливые!

После моих насмешливых слов из глаз боярыни брызнули слезы, и она, срываясь на крик, зло бросила мне в лицо:

– А где мне ладную дружину-то набрать? Мужниных боевых холопов татары под корень выбили, а мне одни трусливые закупы остались! Верея – место хлебное, и желающих на нее свою лапу наложить много! Меня по злому доносу в неурочный год в Москву на княжий смотр вызвали, поэтому мне всего десяток этих охламонов набрать и удалось! Дьяк в Разрядном приказе из моей мошны последнюю деньгу вытряс, чтобы в Писцовой книге запись сделать, что боярыня Воротынская три десятка воев на смотр привела «конно, людно и оружно», иначе бы мужнину вотчину в казну отобрали, а меня с малыми детьми на выселки отправили! Тиун мой только и может подолы девкам задирать да смердов на конюшне пороть, а дела воинского совсем не разумеет! Может, ты, тать, мне дружину обучишь делу воинскому? Горазды вы, мужики, сладкие речи в уши бабские лить! Возьмешься? Я тебя тиуном вместо Андрюхи Мытника поставлю, все равно он негож для ратного дела!

От сказанных боярыней слов меня словно током ударило. «А это ведь шанс! Только нужно грамотно все прокачать», – промелькнула в голове мысль.

– Что, тать, задумался? Или хочешь, чтобы я крест поцеловала? – продолжала наседать на меня боярыня Пелагея.

– Боярыня, ты можешь мне верить, а можешь и не верить, но я в холопы не пойду. Невместно сыну боярскому в холопы идти! – принялся я набивать себе цену, почувствовав, что началась торговля за мою душу.

– А в боярские дети [4]пойдешь? – поколебавшись несколько мгновений, спросила боярыня.

– Пойду! – ответил я, поняв, что это последнее слово в торговле.

– Тогда бери мое воинство под свою руку и командуй, а то до усадьбы мы сегодня не доедем! – бросила мне Пелагея и повернулась к дочерям, которые были едва живы от страха.

Что-то в поведении боярыни меня насторожило, и я неожиданно для себя заявил:

– Пресветлая боярыня, ты крест целовать обещалась, что нет обмана в твоих речах. Так что негоже от своих слов отказываться, да и я не малец какой, чтобы пустым обещаниям верить!

– Да как ты смеешь, смерд?! – вспыхнула боярыня.

Видимо, мой решительный настрой заставил женщину унять эмоции. Она поднесла к губам висевший на груди крест и поцеловала его, а затем продолжила:

– Видит Бог, я слово свое не меняю, но и с тебя спрошу за каждую промашку! В усадьбе рядную грамоту напишем, а если к весне у меня не будет дружины, чтобы на смотре в зачет пошла, то запорю тебя, как собаку, на конюшне за клятвы ложные!

Я согласно кивнул и с завидным рвением приступил к своим новым обязанностям. Уже через час боярский обоз отправился в сторону Вереи.

Первые лучи солнца робко выглядывали из-за леса, а я уже был на ногах. Быстро сполоснув лицо из бочки, стоящей у крыльца боярского терема, я, поеживаясь от утренней прохлады, пробежал легкой трусцой к казарме дружины, которую построили по моему проекту рядом с надвратной башней. Часовые на башне службу несли исправно и давно заметили своего злющего командира, а потому, когда я вошел в казарму, дневальный уже стоял у тумбочки, вытянувшись по стойке «смирно». Я не позволил дневальному заорать при моем появлении и, махнув рукой, чтобы он не начал доклад, пошел вдоль ряда двухъярусных кроватей, на которых сладко спали мои бойцы.

– Рота, подъем! – рявкнул я.

Так начался очередной день солдатской каторги для деревенских увальней, которые к весне должны были стать воинами.

Личный состав мгновенно выполнил приказ, и уже через минуту бойцы с голым торсом выстроились в проходе. Двухъярусные кровати тоже были моим ноу-хау из прошлой жизни, ибо народ на Руси пятнадцатого века поголовно спал на лавках, стоящих в избах вдоль стен, и полатях. Отдельная кровать была непозволительной роскошью и полагалась только представителям высших сословий, поэтому, когда я приказал плотникам сколотить персональные кровати для дружинников, меня едва не стали считать убогим. Однако удобство отдельного спального места быстро перебороло врожденный крестьянский скептицизм, и вскоре подобные сооружения появились сначала в комнатах боярской дворни, а затем и в тесных избах жителей Вереи, экономя место для многочисленного семейства.