Вероника Мелан - Бернарда

– А если оставить им память? Запретить говорить о прежнем мире и упоминать о родственных связях, но все равно позволить помнить?

– А ты думаешь, твоя бабушка согласится на переезд добровольно? Сохранение памяти означает выбор – оставаться здесь или соглашаться на переселение в новый мир. Как думаешь, что она предпочтет, расскажи ты ей обо всем? Да и поверит ли?

Казалось, Дрейк, как и я, заранее знал ответ на этот вопрос.

Даже если поверит…

Старые люди консервативны. Желание молодых жить вечно подтирается с годами. Винить ли в этом генетику или тяжесть накопленного за плечами опыта? А может, стоило винить нежелание навечно оставаться стариком, когда молодость, полная амбиций, минула. Это пока ты юный, хочется остановить момент, а когда ты сгорбленный и немощный? Хочется ли? Да даже если и хочется, то, наверное, не с отрывом от привычного места.

– Думаю, она откажется.

Таисия Захаровна любила свой дом. Свою маленькую квартирку, свой дворик и соседей, свой город и даже страну. Пусть и ругалась, порой, на нерадивое правительство. Часто сидела на лавочке перед подъездом, два-три раз в неделю ходила до киоска «Союзпечати», покупала газету «Сад и огород», хотя выращивала только цветы на подоконниках, не забывала выметать коврик раз в три дня и ездить к деду на могилку раз в полгода. На что-то потихоньку откладывала, хоть и знала, что никогда не накопит, но все же любила постоянство приходящей (в лице одутловатой тетки с потрепанной сумкой) маленькой, но ожидаемой ежемесячной пенсии.

Может быть, такой жизненный уклад не был идеальным, но, тем не менее, он был укладом. Привычным бабушкиным укладом.

И что будет, если его сломать? Сдернуть Таисию Захаровну с привычного места, подарить новый дом (да хоть дворец), обеспечить горой хрустящих купюр, разодеть в шелка… станет ли она от этого счастливей?

Отрицательный ответ был очевиден.

– А мама, – продолжил Дрейк, – если заставить ее выбирать между тобой и бабушкой, что станет с ней тогда? Во благо ли тогда будет оставленная при ней память?

Я промолчала.

Тревожно горели в вышине окна.

Задумчиво дремал подъезд, подсвеченный одинокой желтоватой лампочкой. Крался мимо сухой стылой клумбы черный кот. Оглянулся по сторонам перед тем, как юркнуть в подвальный проем, полуприкрытый трубой.

– Может быть, – в отчаянии размышляла я, – обставить все так, будто я уехала работать за границу? И пусть бы время шло…

– А ты бы возвращалась иногда и видела, как они стареют в одиночестве? Такой вариант сократил бы временной разрыв, согласен, но он не избавил бы тебя от грусти и постоянного чувства вины. Каждый раз они бы ждали от тебя новостей, открыток, писем, фотографий с нового места. Надеялись бы, что однажды ты встретишь мужчину, полюбишь его, подаришь им внуков. Что вы приедете погостить все вместе, что они отпляшут на твоей свадьбе. Твой мир устойчив и предсказуем. Основная масса людей здесь становятся счастливыми, лишь проходя по одному и тому же сценарию.

Хотелось рыдать. Дрейк был беспощадно правдив.

– Но как же тогда… – я беспомощно впивалась взглядом в светящиеся в вышине окна. – Как же тогда быть? Я хочу, чтобы они были счастливы, хочу знать, что у них все хорошо и без меня. Потому что уже не смогу отказаться от Нордейла, там теперь мой дом. Наверное, это эгоистично… неправильно, но это так.

– Это не эгоистично. В твоей ситуации почти любой человек чувствовал бы то же самое. Разрываться между двумя мирами невозможно. То был лишь вопрос времени, когда осознание этого сформируется предельно четко.

Мы на мгновение замолчали, пережидая вынырнувшего из темноты прохожего. Им оказался пошатывающийся молодой парень с бутылкой пива в руках. Он прокурсировал мимо нас, не глядя, занятый изучением экрана собственного мобильника. Метров через двадцать, раздался его неестественно бодрый от алкоголя голос, предназначенный невидимому собеседнику:

– Саня… я уже иду. С пивом, ага… Ждите.

Я устало прикрыла глаза. Гудящее вокруг Дрейка плотное поле сделалось почти привычным. Что же получается: выхода нет? И нужно просто оставить все как есть? Попытаться забыть? Сделать вид, что второго мира не существует и что в нем не залипли, словно мухи в янтаре, безмолвные и неподвижные родственники?

– Я не смогу просто взять и забыть. Неужели больше нет совсем никаких вариантов?

– Один есть, – вдруг сказал Дрейк. Сказал задумчиво, почти неохотно, будто сомневаясь, стоило ли его вообще озвучивать.