Алексей Бобл - Аномальный континент

– А где они сейчас?

– Умерли от чумы.

Он достал нож, сдвинул на расстеленной ткани детали, отхватил угол и стал протирать затвор.

– Прости, – я медленно отвернул крышку фляги. – Сожалею.

– Ничего. Это случилось давно.

Джим был абсолютно спокоен, даже голос не дрогнул.

– А я своих не помню, – я сделал глоток, убрал флягу в сумку. – Вырос в приюте, хм… как попал туда, помню, а что произошло с родными – нет. Будто память стерли.

Я молча просидел минуту, удивляясь собственным мыслям, никогда раньше не задумывался о родителях, кто они, кем были. Почему? Странно.

– Ты… – начал я. – Ты все верно сказал насчет людей. Всех разом не изменишь. Мы просто неспособны осознать, что…

Мне хотелось, чтобы Джим понял мою мысль, но какой у него уровень образования, я не знал.

– Что? – спросил он, отложив затвор. Взял возвратную пружину. – Что люди должны осознать?

– Отец рассказывал тебе о работе?

– Да. Очень подробно, мне нравилось его слушать. Он вел дневник, там было много научных записей.

– Тогда ты знаешь, что наш организм децентрализован, наполнен гибкими системами.

– Я понимаю, о чем ты. – Он кивнул. – У нас нет главного органа, отвечающего за все.

– Правильно. Лишь небольшое уточнение: если узел в действующей системе выходит из строя, связи перестраиваются. Ведь оторвав тебе голову, поразив сердце, печень, почки – однозначно умрешь.

– Да, но это не значит, что названные тобой органы главенствуют в организме.

– Точно. Подобным способом конструируют электронные сети, где в узлах стоят маршрутизаторы. У нас в организме тоже присутствуют сети, заключенные в оболочки, и, если один узел выйдет из строя, другие найдут способ обойти неисправность, пока та не будет устранена.

– И? – Джим перестал протирать пружину.

– Модель нашего общества имеет другую структуру. Есть строгая вертикаль власти и главный орган управления на вершине, откуда спускают указы, где решают, как поступить в той или иной ситуации. Каждый гражданин, если он законопослушный, подчиняется системе правил, законам, установленным правительством.

– Угу. – Он кивнул, глядя на равнину. – Если разрушить основной орган – система рухнет.

– Ты прав. Быстро соображаешь. На Пангее могли попытаться построить новое общество, но люди не меняются. Мы такие на генном уровне… Ты знаешь, что такое гены?

– Это… – Он замялся на миг, возведя глаза к небу. – Это наследственная память, так?

– Да, в нас поколениями предков заложена действующая модель общества, основанная на подчинении, всегда будет лидер, избранный или захвативший власть силой, уже не важно. Вот ответь на вопрос. Ты свободен? Только хорошенько подумай.

– Пожалуй… я распоряжаюсь своей жизнью, – медленно произнес Джим, – но не могу делать все, что захочу. Я вынужден… – Он кивнул. – Да, вынужден подчиняться и… И подчиняюсь воле одного человека, который управляет артелью.

– Допустим, – я поднял руку, – если не станет Ларса Свенсона?

– Его место займет новый лидер, – без раздумий отозвался Джим.

– Который встанет во главе артели, – подчеркнул я.

Джим молчал, но выражение его лица менялось – он все понял.

– Печально, – наконец произнес он и вздохнул. Положил пружину, взялся за ствольную коробку с прикладом, надавив ружьем на колени. – Неужели никогда ничего не изменится?

– Ну, – я качнул головой, – если изменится, мы с тобой не узнаем. Не доживем.

И грустно улыбнулся.

Джим посидел пару секунд без движения, переваривая наш разговор, потом взял ветошь и стал протирать ствольную коробку.

Над горизонтом гасли звезды, на небо понемногу прокрадывался рассвет. За спиной закряхтели, мы одновременно обернулись. Жора тяжело дышал, ворочался, наконец поднялся и, поморщившись от боли в ноге, кое-как сел. Продолжая морщиться, попросил воды.

Я отнес ему флягу, спросил, как самочувствие, и сказал, что он может еще немного подремать. Парень кинул мимолетный взгляд в конец тоннеля, где спала Кати, засипел и, оберегая раненую ногу, лег на бок.

– Ларс Свенсон, – тихо произнес я, вернувшись к выходу, – он тебе родной дядя?

– Ага. – Джим протянул мне собранное ружье и взял другое. – Брат моей матери.

Его загорелые кисти легли на оружие, пальцы, надавливая выступы, играючи, разъединяли детали, скручивали фиксаторы, будто в руках был не дробовик, а простейший разводной ключ, который требовалось разделить на части.

А у парня способности, только вот какие, к чему? Родители, может быть, знали, поэтому учили его, поэтому отец так много рассказывал ему о работе, записи вел. Наверное, надеялся, что примут закон о репатриации – ходили слухи, будто что-то там обсуждали в верхах. На Земле Джим вполне мог сделать приличную карьеру, стать инженером или учителем, а может, продолжить дело отца. С головой и руками у него все в порядке – но не судьба.