Андрей Дай - Столица для поводыря

А еще одним его увлечением была охота. Так и познакомились. Можно сказать, что и подружились. Хотя у таких, как мы с ним, людей друзей быть не могло по определению. Ну как-то сошлись…

Вот я его однажды и спросил. Что это, мол, ты шум на пустом месте поднимаешь? Зачем тебе все это? А он… Мы уже по паре-тройке рюмок пропустили к тому времени, на философию потянуло. Он и отвечает. Знаешь, говорит, понял вдруг, что устал от этого бардака вокруг. Гляну, мол, и сердце сжимается. В чудесном же месте живем. Природа какая вокруг, люди хорошие! А нас за бугром грязными безрукими ленивыми пьянчужками считают. Вот и решил, говорит, хоть немного, хоть маленький кусочек Родины в нормальный вид привести. В то, как это должно было бы быть. А вдруг! Вдруг кто-то еще присоединится. Свой кусочек приберет. Со временем и вся страна такая станет…

Я его тогда не понял. Посмеялся даже. Подумал, что он какой-то хитрый способ зарабатывания денег придумал, а от меня высокопарными словами попросту отговаривается. Вот его бы с тем Чернышевским познакомить. Интересно было бы послушать их спор…

Сейчас-то я его, моего друга из будущего, очень хорошо понимаю. Сам нечто подобное затеваю, только в других масштабах. И если он делал свое благое дело втихаря, молчком, то я стану об этом орать на всех перекрестках. Чтобы слова мои дубиной по голове лупили. Чтобы стоило одному шепнуть, мол, царь во всем виноват, как ему пятеро отвечали бы в полный голос: «Иди работай!»

К Варшавскому мосту через Обводной канал я подошел, уже все для себя решив. И от этого успокоившись. Или скорее – смирившись. Обида больше не застилала глаза, и я мог любоваться отменно украшенными улицами, блестящими гвардейцами и миловидными дамочками в ретроплатьях.

За спинами было не разглядеть, но у выхода из вокзала наверняка что-то случилось. Люди заволновались, толпа качнулась, как амеба, приготовившаяся к нападению, бравые солдатики втянули животы. Вдоль оцепления, проверяя, все ли в порядке, побежали унтера. И уже очень скоро, пару минут спустя, в оставленном для проезда коридоре появились головные всадники какого-то лейб-кавалерийского полка. Перестань Герочка обижаться – вылез бы из своего укрытия и тут же определил по мундирам, к какому именно полку принадлежали всадники. Хотя, честно говоря, мне все равно.

Какой-то красномордый дядька так гаркнул «ура!» над ухом, что я аж немного оглох…

Наконец показалась запряженная шестеркой лошадей открытая шикарная карета. Экипаж, несмотря на позолоту и многочисленные непонятного назначения финтифлюшки, выглядел так стильно и так эффектно демонстрировал власть, мощь и богатство хозяина, что у наших… у правителей из двадцать первого века челюсть бы от зависти свело. Конечно, в нем ехали Александр Второй с супругой. К вящему моему удивлению, третьей в салоне оказалась великая княгиня Елена Павловна. Она сидела напротив царственной четы.

Вторую карету, чуть менее помпезную, занимали цесаревич Николай и датская принцесса. В третьей я ожидал увидеть остальных детей царя, но в ней ехали принц Ольденбургский и великий князь Константин Николаевич. Александр и, судя по мундиру капитана Преображенского полка, Владимир Александровичи были в четвертой. Еще один молодой человек в этой карете был ни мне, ни Герману не знаком. Но, судя по вытянутому породистому лицу, это Николай Константинович, сын великого князя. На это указывало еще и то, что ему в силу статуса пришлось, как и Елене Павловне, ехать спиной вперед. Да к тому же делить диван с седовласым, увешанным, как новогодняя елка, орденами улыбчивым господином.

Народ вопил! Беззвучно, для меня оглохшего, открывались рты, выпучивались от усердия глаза. Дети размахивали флажками. Ветер рвал огромные штандарты на флагштоках вокзала. Я чувствовал себя так, словно находился внутри фантастичного, огромного 3D-кинофильма. Причем все вокруг – актеры и лишь я один – зритель.

Каково же было мое удивление, когда экипаж с младшими детьми государя, нарушая все правила… и традиции, что ли, вдруг стал усиленно тормозить. Орденоносец перестал улыбаться, нагнулся вперед и что-то выговаривал Владимиру. А шкафообразный Александр поднялся во весь свой баскетбольный рост и смотрел – о господи! – прямо на меня!

Лошади уже едва-едва переставляли ноги, когда Саша, словно утлую лодчонку качнув огромную карету, легко спрыгнул на устланную коврами мостовую и, порозовев от небывалого нахальства, упрямо набычившись, пошел ко мне.