Михаил Тырин - Самоволка

Раздались шаги, в палатку кто-то вошел, гремя ведром. Степан повернулся… и его снова пробила испарина.

Тот самый урод с буграми на туловище. Теперь Степан видел его лицо – вполне себе человеческое, обычное.

– Чего тут? – буднично спросил он.

– Вон… стошнило, – виновато отозвался старшина.

– Ложись. Сейчас приберем.

Степан поспешно отвернулся. Он лежал и ждал, когда монстр покинет палатку. Его присутствие плохо влияло на самочувствие и настроение.

Наконец уборщик ушел.

– Слушай… – проговорил Степан. – А что это с ним?

– А что такое? – удивился Максим.

– Что у него на теле?

– Так пиявки же!

– Ничего себе пиявки!

– А вы ни разу не видели? – искренне удивился старшина.

– Нет… первый раз.

– Это ж пиявки из Оливии. Вы не знаете? Их там едят, они больших денег стоят. А лучше всего отжираются на человеческой крови. Некоторые даже на этом зарабатывают – носят пиявок на себе и откармливают. Продают за хорошие деньги. А этот пацан – он же штрафник. Штрафников иногда заставляют пиявок кормить.

– Жуть какая…

– Ага. Главное, пиявка – она жрет все, что дашь. Ты ешь, а она из тебя сосет. Все, что заработал, съел – пиявка отбирает. Да-да, такое наказание. А вы разве не слышали?

– Я… я тут недавно.

– А, понятно! Тут вообще приколов много. Вы, значит, новенький…

Старшина примолк, глядя в потолок.

– Ой, товарищ капитан… а я не понял. – Он вдруг сел на кровати. – Вы говорите, новенький. А когда ж капитаном успели стать?

«Чертов кретин… – подумал про себя Степан. – Кто за язык тянул?»

– Да я в другом месте раньше служил, – нехотя ответил он.

– А где? Нет, правда интересно!

– Ну, много где… – Степан лихорадочно придумывал, как ему выкрутиться. – Полярный экспресс обслуживал, – вдруг осенило его.

– Ни фига себе! – У старшины загорелись глаза. – И вы были в высокогорьях, где мороз?

– Да… бывал.

– Расскажите! Там правда от холода деревья взрываются? А мне говорили, даже зубы могут треснуть, если рот откроешь.

– Всякое бывает. Слушай, Максим, я посплю. Устал что-то…

– Ох, простите, товарищ капитан. Все, молчу.

«Вот и молчи, – подумал Степан. – И я буду молчать».

Он вспомнил, что важнейшим правилом Борис называл молчание. Сегодня Степан несколько раз это требование с блеском нарушил.

Утром Степан обнаружил себя в пустой палатке. Вещи Максима валялись на кровати, но сам он куда-то пропал.

Время было позднее, завтрак уже разнесли, но есть особо и не хотелось. Так, чаю стакан выпить разве что…

Степан вылез из палатки и присел на бревно, особо не скрываясь. Все и так уже знали, что он быстро идет на поправку, что может смотреть, ходить и обслуживать себя самостоятельно.

Показался фельдшер, поприветствовал взмахом руки. Затем сел рядом, доставая сигареты.

– Оклемался, капитан?

– Да вроде того.

– И чего? Выписываться будешь или позагораешь тут еще?

– Положено лежать – буду лежать.

– Надо же, какой дисциплинированный больной… А у нас сегодня пятеро пациентов уже сорвались в части.

– В смысле?

– Черт его знает… Какой-то кипеж в дивизионе. Ночью приказ поступил – откомандировать двух полевых врачей в распоряжение оперативного штаба.

– Хм… – пожал плечами Степан.

– Что-то будет… – вздохнул медик. – Точно говорю, что-то готовится. Не зря вся эта возня последние недели.

– А мой сосед? Он тоже… в часть сорвался?

– Кто, старшина-то? Да нет, отпросился куда-то с утра. А нам-то что – пусть гуляет. Слышь, ты сходи в столовую-то. Там еще какао оставалось, булку возьмешь.

– Ага. Дай закурить, что ли…

Степан сам не понимал, почему вдруг в нем поселилось какое-то странное беспокойство. Вроде ничего не произошло, дурных новостей нет – а сердце не на месте.

С медиком он говорил уже вполне спокойно, не боясь неудобных тем. Если разговор и зайдет не туда, можно просто пожаловаться на усталость и уйти.

Инструкции Бориса он, конечно, нарушал. Но Борис, видимо, не представлял, каково это – целыми днями изображать бесчувственное немое бревно.

Фельдшер ушел, забыв у Степана свои спички. Тот сунул их в карман-клапан на штанах, намереваясь вернуть при случае.

«Самому, что ли, сходить погулять?» – мелькнула шальная мысль.

Он вернулся в надоевшую палатку и обнаружил там Максима.

Старшина был чем-то возбужден, он торопливо запихивал вещи в рюкзак.

– Я ж вам говорил, товарищ капитан, что война будет! – воскликнул он чуть ли не с радостью.