Геннадий Хазанов - Para Bellum

– Он не был дураком.

– Кто он?

– Оба.

– Ух ты, – присвистнул комиссар.

– Да, – скорбно подтвердил Зяма.

– Очень похоже, что мы нашли того, кто нужен. – Заковский, не дочитав, отодвинул папку. – Посмотрите, где заложено, – попросил начальник архива. Замнаркома послушно раскрыл документ, прочитал, глянул на Аша, снова перечитал страницу и пробормотал:

– Ничего не понимаю.

– Вам нужно больше бывать на свежем воздухе, – назидательно произнёс Аш. – И лучше питаться. У вас нездоровый цвет лица, Лёва. – И снова обвёл взглядом стены кабинета.

– Пожалуй, вы правы. – Заковский встал из-за стола. – Пошли обедать. Самое время.

В огромной пустой столовой наркомата (Час ночи. Обедают в это время вряд ли. Но сидят на службе всю ночь, и подкрепиться во время этих бдений совсем не вредно. И общепит подстраивается, НКГБ – это не какие-нибудь мастерские Фортинбраса при Умслопогасе [12]) комиссар склонился над тарелкой с борщом, отодвинув пока печёнку по-строгановски с гречкой, и быстро и тихо заговорил:

– Если он расстрелян в тридцать седьмом, это не тот человек.

Аш так же тихо ответил, помешивая ложечкой в стакане крепкого, почти чёрного чая:

– Или тот. Наш товарищ вполне мог оказаться сильно предусмотрительным. Я проверил документы. Следователь и все, кто был как-то связан с арестованным, ликвидированы в разные годы или погибли при исполнении. Ни одного из них никто никогда не допрашивал. Вам это ни о чём не говорит?

– Совпадение. У нас стольких устраняли после Ежова. Всех допрашивать было некогда, да и незачем.

– Лёва, я не верю в такие совпадения. Тем более что этот священнослужитель занимался… Вы обратили внимание, какие исследования он вел в лаборатории СТОНа?

– Там написано – изготавливал йод из водорослей.

– Йод? Лева, мне удалось раскопать финансовые отчёты лагеря за тридцать пятый год. В них есть большие цифры и нет ни слова про медикаменты. Зато фигурируют специальные для перевозки «продукта 180», полученного в лаборатории. Это гидроксилин, или тяжёлая вода.

– Это что ещё за хреновина?

– Как вам это объяснить, Лёва. Альберт Эйнштейн считает, что эта хреновина необходима для создания самой мощной бомбы, какую только можно представить. Одна такая способна уничтожить целый город с полумиллионом жителей. Вы доверяете мнению Эйнштейна?

Заковский отодвинул тарелку, откинулся на спинку стула и глянул в лицо Ашу.

– Боюсь, что да, Зяма, – очень серьёзно сказал он.

Приключения приключениями, а дело делом. Витюля не один час просидел за столом на кухне Цыгана и перепортил четыре тетрадки в косую линейку, составляя «хитрую маляву». За стенкой ворочалась и вздыхала Ванина мамаша, просила то попить, то помочь перевернуться на другой бок, то помочь с «уткой». Куцего она дико раздражала, сбивала с мысли. Орудовать карандашом оказалось совсем не простым делом. То было непонятно, о чём автор просит людей в своём послании. То приходилось долго описывать фраера, о котором нужно поспрашивать в «крытках» и на пересылках.

Конечный результат выглядел так: «Авторитетный человек ищет очкастого попа отца Павла, которого недавно этапировали из СТОНа».

Казалось, глаза капитана Скачкова стали светлее, словно олово расплавили в тигельке. От растерянности он часто помигивал, не зная, как себя вести.

– Вот, Джаба Гивиевич, – не то позлорадствовал, не то порадовался за «постояльца» начальник тюрьмы, – телеграфом приказ пришёл: незамедлительно этапировать вас в белокаменную. Подпись замнаркома.

О телефонном звонке самого Лаврентия Павловича капитан решил не упоминать. Тем более что он не понял: иронизировал заместитель председателя Совета Народных Комиссаров, когда называл этого толстого обсоска своим другом, или был совершенно серьёзен. А от этого напрямую зависела судьба опального чекиста, здесь ошибиться было нельзя.

– Лёвы или Богдана? – деловито спросил Ивакин.

– Кобулов затребовал, – после паузы (соображал – говорить или до Москвы оставить в неведении) ответил Скачков.

Заключённый развалился на жёстком казённом стуле, словно сидел не в кабинете царя и бога Соловецкой «крытки» в одном лице, а в кожаном кресле где-нибудь на кафедре искусствоведения МГУ. Капитан в университете никогда не бывал, да и что там было ему делать, но почему-то представлял себе кафедру искусствоведения именно так: массивные кресла, обитые выделанной толстой шкурой невезучей коровы. И массивные столы, на которых свалены толстые папки и книжки с золотым тиснением.