Андрей Столяров - Мир иной (сборник)

Сливаясь в вытянутое пятно.

Или это уже не гномы, а гремлины?

– Ну, знаете ли… – растерянно говорит Кэп. Берет себя за кольца на комбинезоне – дергает их с такой силой, что металл подскакивает и бренчит. – Все, я пошел выводить «Мальчика».

– Подожди, хотя бы выясним, что думает Альманзор…

– Вот ты и выясни, а мне – уже ни к чему!

– Я тоже пошел, – нейтральным голосом объявляет Леший.

Он поднимается и смахивает графики, будто сор.

– А ты куда?

– А у меня здесь больше дел нет.

Леший вытягивает ладонь и хлестко, точно прихлопывая жука, бьет ей по невидимой клавише.

Я слышу, как за стенами комнаты звенит резкий звонок.

И остальные тоже слышат его.

– Это что?

Леший аккуратно отодвигает с прохода свой стул.

Потом сверху вниз смотрит на Аля.

– Ничего особенного. Это просто флешмоб, – говорит он.

Чем ближе к западной части города, тем становится больше людей. Улицы здесь почему-то сужаются, впадают друг в друга, не дают возможности куда-либо повернуть, и, наконец, остается единственный, не слишком широкий проход, тесно застроенный двухэтажными щитовыми домами стандартного типа.

Не понимаю, кто в таких домах может жить.

Разве что гусанос, как их назвал Аль.

Минут через двадцать мы попадаем в настоящий затор. Медленно, словно тесто, продавливается сквозь горловину людское месиво. Довольно быстро я оказываюсь один. Аля куда-то увлекает Мальвина, которая наклоняет его к себе и что-то гневно шипит, я замечаю только яростно сверкающие глаза, а в Платошу с обеих сторон вцепляются программисты и тормозят его так, что вся троица отстает.

Зато внезапно появляется Квинта. Она в конце концов откликается на мой настойчивый вызов и выныривает из толпы, как рыба из вод.

Привычно цепляет меня за локоть:

– Что происходит?

Она не в курсе. Письмо, которое ей пришло минут двадцать назад, лишь призывало идти в такую-то точку города.

Зачем? Для чего?

Хотя, по мнению Лешего, это, вероятно, и есть флешмоб.

Массовое спонтанное действие, не имеющее внятных причин.

Я вкратце рассказываю ей, что происходит, и Квинта со стоном, как будто от боли в висках, прикрывает глаза: ну почему они нас не оставят в покое?.. Ну почему, почему?.. Тут же сама себе отвечает: да потому, что они нас просто боятся. Они смертельно боятся, что, научившись жить здесь, так, как следует жить, мы станем точно так же жить на Земле, что мы заразим этим других, подадим пример, что в той жизни, которая постепенно возникнет, им места не будет…

Нас сильно притискивает друг к другу. Я пользуюсь этим и обнимаю Квинту за плечи. У нее отчаянно стучит сердце. Я слышу это горячее, птичье, торопливое, захлебывающееся постукивание, и мне хочется увести ее отсюда туда, где мир и покой.

Или, быть может, это сердце стучит у меня?

Или уже нельзя отличить одно от другого?

– Привет!.. – кричит кто-то сбоку.

Я оборачиваюсь и вижу копну диких волос, скрывающую лицо.

Не сразу даже успеваю сообразить.

– Как там моя цапля? – спрашивает Енот. – Она ожила? Она обязательно оживет!..

Его тут же утаскивает куда-то назад. Народу столько, что то и дело закручивается тягучий водоворот. Да, все-таки устроил Леший флешмоб! Правда, метров через пятьдесят становится несколько легче. Проход вдруг заканчивается, нас, как пар из цилиндра, рассеивает внезапный простор. Конечно, не так уж он и велик, и тем не менее толчея разрежается – дальнейший путь преграждает бетонная выше человеческого роста стена, опутанная по верху спиралями колючей проволоки. За стеной – вышка, с которой посматривает вниз часовой, а посередине – ворота, выкрашенные унылой темно-зеленой краской. Кое-где она уже немного облупилась, видна ржавчина, тихо проедающая металл, и я думаю, что вот у них так всегда: обязательно колючая проволока, намотанная на штыри, и обязательно унылая мутная краска, которая начинается облупливаться уже на следующий день. Ни на что другое они не способны. Им только дай волю и везде будет так: колючая проволока, ворота, вышки, стена, загораживающая собою то, что никого, кроме них , и не интересует.

– Какой-то бред, – говорит Квинта.

Мы с ней почему-то оказываемся в первых рядах. Впереди только Кот-Бегемот со своим вечным примусом, но он вежливо отступает и даже делает книксен:

– Прошу вас, мадам…

Действие перед воротами уже началось. Мы видим, что Обермайер, стоя на какой-то детской скамеечке, подняв кулаки и надрывая горло, кричит: