Николай Берг - Лёха

Лошаденция действительно привела к воде – небольшому прозрачному ручейку, который, продираясь по лесу, намыл из-за всякого лесного хлама разного размера бочажки. Животина стала пить воду аж со стоном, вздрагивая всем телом.

– Что дальше делать будем? – спросил Леха Семенова, аккуратно умывавшегося из того же бочажка. Тот не спеша закончил умывание, попил водички, потом ответил:

– В ближайшей деревне махну лошадь на харчи. Много за нее не дадут, заморенная. Да битая впридачу, но это дело поправимое, а нам и харчей не пуды нужны. Бензина, конечно, не раздобудем – ну да не баре мы, пешочком оно и спокойнее.

– А если немцы в деревне?

– Ты же сам видел, не во всех они деревнях сидят. Выберем ту, что поспокойнее. А если не захотят меняться – пойдет кобылка с нами, она немного в себя придет – в ходу и тебе не уступит. А уступит… Ну тогда мы ее на мясо. Конина съедобна, нам надолго хватит, было б где нажарить.

– Тех, что на телеге, – так и оставим? – не удержался Леха.

– А что ты предлагаешь?

Менеджер хотел было ответить, но удержался. Землю рыть у него получалось плохо: когда послали его с лопатой углубить воронку, копать в итоге все равно пришлось буряту да дояру. И у них это ладилось как-то легко и с виду запросто. Потому выходило, что, предложив похоронить почему-то именно этих ребят, ни с того ни с сего выбрав их из сотен таких же, Леха просто взвалит работу на тех, кто копать может (Середа с дыркой в ладони тоже в это дело не годился), вот и получалось, что, проявив благородство, менеджер просто заставит работать бурята с дояром.

– Ты, парень, нынче на войне. А на войне убивают. Тысячами. И главная задача тут – убивать. До смерти. Не убьешь ты – убьют тебя. И это – главная работа. Так понятно? – глядя ему прямо в глаза, с расстановкой спросил колхозник.

– Понимаю, – понуро ответил потомок.

– А раз понимаешь, держи хвост пистолетом! Троих закопать – это час работы, даже если мелко рыть. Мы за час пару верст отмахаем. Вот и смекай, что нам полезнее.

Менеджер глубоко и печально вздохнул.

– Городские… – с легким оттенком превосходства сказал буряту колхозник.

Тот молча кивнул, копаясь в одной из многочисленных немецких торб.

Пока скотинка пила воду, вливая ее в себя словно в бездонную бочку, мужики рассмотрели лошадиную рану; так же старательно и серьезно, как до того обрабатывали дырку в ладони артиллериста, почистили, смазали чем-то и присыпали порошком, проконсультировавшись по поводу немецких надписей на склянках со знатоком германского языка. Лошадь все это терпеливо перенесла, словно понимала пользу для себя. Дальше нашли полянку, где кобылку пустили попастись, спутав из предосторожности ей передние ноги, дояр подхватил винтовку и убыл на разведку, а троица осталась караулить животное и ждать результатов.

– Надо черстветь душой. Нельзя эмоции в себе допускать, – словно продолжая давний разговор, сказал Середа.

Бурят презрительно фыркнул, показывая всем своим видом, что категорически с этим утверждением не согласен. Артиллерист минуту-другую словно бы боролся с собой, потом будто в холодную воду кинулся, решительно заявив:

– Я не трус. Но меня такое сильно пугает. В бою погибнуть – пустяк, не страшно, а вот так – жутко. И что хотите можете говорить. У меня мороз по коже, как представлю, что лежишь, знаешь, что хана, сегодня товарищ слева помер, а товарищ справа – вчера похолодел и стонать перестал. А ты лежишь и знаешь, что никуда тебе не уползти. И днем мухи с комарами. А ночью – сырость и холод. И точно знаешь, что все: тут, в этом самом лесу, твоя жизнь молодая и кончится. И мало того что кончится, так твое тело, мяско с жирком, глаза стекленелые будут жрать всякие эти… вороны там разные, хорьки… и эти, что мушиные диты [82]. И все твои радости, мысли, чувства – все только для корма опарышам этим. Для того папа с мамой растили.

Артиллериста передернуло от омерзения. Помолчали. Потом он продолжил:

– И будешь так вечно валяться, сначала как скелет в лохмотьях, потом череп отломится и с телеги скатится, как мяч. И как не было тебя. И даже найдет если кто в этой глухомани, никому не интересно, что был вот такой хороший человек, веселый, девушки любили, а осталась куча костей и тряпок никчемных…

Леха кивнул. Середе удалось очень образно и точно передать в понятных словах именно то, что чувствовал и сам менеджер.

– Намда бy гомдыт, энэтнай тиимэ бэшэ даа [83], – непонятно выговорил Жанаев. Потом спохватился и, явно волнуясь, пояснил по-русски: – Извины, не так эта. Не правата твоя. Мы – мужчыны. Дело так – дом защищать. Положено, – нашел он с облегчением подходящее и понятное слово.