Артем Луниш - Близнецы

А еще Вова заметил, что к концу его речи Прыжов весь затрясся, будто в безмолвных рыданиях.

— Именно об этом я и хотел сказать, — раздался спокойный и твердый голос Нечаева, — именно об этом. Революцию на пустом месте не сделаешь. И если нет революционной ситуации, мы должны сами ее создать, а не ждать когда она явится. Этак долгонько ждать может придется. Поэтому предлагаю: организовать поджоги бедных окраин города. И, разумеется, распустить слухи, — тут в его голосу послышалась улыбка, — обвиняющие в пожаре власти. Да их и так обвинять будут, и поделом. Толпа обездоленных, враз все потерявших людей — это уже сила. Да и терять им будет нечего.

Нечаев замолчал и наступила тишина. Прыжов сидел все так же спрятав лицо в ладонях и даже, кажется, чуть покачиваясь от тяжелого, безрадостного хмеля. Бородач и Анна глядели на Нечаева: он — выжидательно, она — с каким-то неясным выражением.

— Вижу, возражений нет, — продолжил Нечаев.

— Вообще-то есть, — вдруг тихо сказал, встав с кушетки, гимназист, — мы в первую очередь защитники народа. Нельзя об этом забывать. Поэтому, — он был уже весь красный и стоял прямо, будто у доски, — поэтому я выдвигаю встречное предложение — поджечь богатую часть города. И, — он вдруг овладел собой и даже как-то озорно улыбнулся, — распостранить прокламации, объясняющие, кто это сделал, зачем и почему.

Он постоял еще немного в наступившей тишине и сел. Бородач грустно покачал головой, Анна, напротив, решительно кивнула, но никто ничего не сказал.

И вдруг со своего места поднялся Прыжов. В этот миг он был страшен и походил на животное. Щеки его жадно пылали в полутемной комнатке, влажные губы страстно липли друг к другу, взгляд был темен. Он встал, пошатнулся и прохрипел, — я против. Против. Я за Нечаева, — и сел обратно.

— Иван, вы меня своей поддержкой дискредитируете, — насмешливо сказал Сергей Геннадьевич, — проголосуем. Кто за что?

Встала Анна, — я за предложение этого мальчика. Может быть, это ошибка. В политическом смысле ошибка. Но мы должны попробовать это перед тем, как… Перед тем как… — она будто задыхалась и не могла закончит, — мы должны сначала попробовать так.

— Степан, что ты скажешь? — обратился к бородачу Нечаев.

Тот встал, неуверенным движением убрал за ухо прядь длинных волос, — я не знаю. Мне нужно подумать… Я смогу ответить завтра, — наконец закончил он.

— Так не делается, — холодно сказал Нечаев, — и что тут думать? Думайте сейчас и отвечайте.

Степан поскреб ногтем впалую щеку, мельком взглянул на Анну и быстро, чтобы не передумать, сказал, — я за вас. Революция все-таки важнее.

И тут, неожиданно для всех, и в первую очередь для Вовы, гимназист заплакал. Безуспешно пытаясь сдержаться, с исказившимся, некрасивым и мокрым лицом, он вскочил и бросился прочь из комнатки. Вова едва успел отодвинуться в спасительную темноту, как дверь распахнулась и гимназист пронесся мимо.

Какое-то время стояла тишина, нарушаемая лишь далеким эхом (может быть, воображаемым), его шагов.

Затем скрипнули сапоги и Нечаев что-то сказал. Тяжелые шаги двинулись к двери. Вова замер на месте, с одной, без конца повторявшейся на разные лады мыслью: «Бутылкой по голове — и бегом по коридору, бутылкой по голове — и бегом по коридору». Но почему тогда он не бежал сейчас, когда этот только подходил к двери?

Протяжный скрип — и косой прямоугольник слабого света медленно уплыл из черного коридора. Дверь закрылась.

Вова, едва дыша, снова прильнул к скважине. Удалявшаяся спина Прыжова постепенно открывала обзор: все было так же, только Анна казалась сколько-нибудь взволнованной произошедшим. Нечаев полностью, с ногами, исчез из видимого сектора. Прыжов тяжело опустился на стул.

— Так, — раздался голос Нечаева, — надеюсь, теперь мы обойдемся без эксцессов. Можно обговорить детали. Главное — когда. Я предлагаю…

— Он выдаст, — прохрипел, не поднимая головы, Прыжов, — он может выдать.

Ему не отвечали, только бородач раздумчиво покачал головой, затем кивнул, как бы поняв для себя что-то.

— Он выдаст, — настойчиво повторил Прыжов и поднял всколокоченную голову с уродливым лысым пятном лица. В голосе его слышалось непонятное страдание, — он может выдать… Товарищи, мы в опасности. Нам надо уехать. Нам надо срочно уехать отсюда. Может быть…

— Замолчите, — наконец отозвался Нечаев, — на полпути дела не бросают. Мы начнем через две недели, десятого апреля. Как раз пасха.