Елена Горелик - Пасынки

А кроме того — если, конечно, ей не показалось, если она сама не впала в горячечный бред — этот человек что-то ей говорил… От спёртого воздуха и запаха болезни у самой княжны невероятно разболелась голова. Она вспомнит, что слышала, после, когда в том действительно будет необходимость.

Княжна действительно мало что смыслила в целительском искусстве, и для неё действия матери были сродни магии. Непонятно, как, но работает. Матушкины медовые отвары и растирки сделали своё дело. Они не столько уничтожали болезнь, сколько давали телу больного силы ей сопротивляться. Впрочем, на этом принципе была основана вся альвийская фармакопея. Сюда бы ещё парочку сильных амулетов, и исцеление стало бы делом недели, от силы десятка дней. Но этот мир лишён магии, и путь к выздоровлению займёт у государя не меньше месяца. Да и после того, если верить словам матушки, ему придётся ограничивать себя в еде, напитках и…прочих привычках, вроде курения табака. К лечению приступили буквально в последний момент. Ещё день-другой, и не спасла бы никакая медицина. Тем не менее, кризис миновал. О том и лейб-медик, немец, и матушка-княгиня вслух не говорили, но Раннэиль даже в неверном свете многочисленных восковых свечей видела, как просветлели их лица. Смысл фраз, которыми время времени обменивались целители, не дошёл бы до воительницы, даже если бы они говорили по-альвийски или по-немецки, но глаза-то в самом деле не лгут.

Этот человек переборол болезнь, и пойдёт на поправку. И княжна, заготовлявшая новую порцию пропитанных целебным отваром полотенец, с огромным трудом сдерживала улыбку.

Он будет жить. Сколько там ему напророчила матушка? Лет десять-пятнадцать?

— Кризис миновал, — княжна, углубившаяся в свои мысли, не услышала, как подошла мать, и вздрогнула от её тихого голоса. — Больной спит, но это целебный сон. Я приказала приготовить нежаркую баню, когда он проснётся. У русской бани тоже есть хороший целительный эффект, если применить её процедуры с умом.

— Ты проверяла это на холопах под Москвой, — с тонкой улыбкой ответила княжна. — Хорошо, мама. Я постараюсь проследить, чтобы слуги исполнили твоё приказание.

— Ты отправишься отдыхать вместе со мной, — тоном, не допускавшим возражений, произнесла старая княгиня.

— Я останусь здесь и присмотрю за больным.

— Ты осмеливаешься…

— Да, мама. Осмеливаюсь.

Мать тоже знает, что есть всего одна сила, способная заставить альвийское дитя не повиноваться родителям. Она должна понять, и, судя по метнувшейся в глазах тени ужаса, поняла. Но примет ли?

— Вот что ты задумала. И почему, — холодно усмехнулась княгиня, привычно подавив душевное смятение. — Не думала, что айаниэ постигнет кого-то из моих детей, но увы.

— Ты меня знаешь, мама. Может быть, хуже, чем хотелось бы, но тебе известно, что даже собственные чувства я всегда ставила на службу народу и нашему Дому, — тихо ответила Раннэиль.

— Он — человек, дочь. Человек. И у него есть жена, — шёпот матери был страшен. — Ты об этом подумала?

— Я о многом подумала, мама. Прошу тебя, не мешай.

— Хорошо, что старость добивает меня, и я в самом деле скоро перестану тебе мешать, — зло бросила княгиня, развернувшись на пятках плоских альвийских туфель, и, подхватив подол своего лекарского балахона, двинулась прочь.

— Не пытайся меня уязвить, — вдогонку ей проговорила княжна. — Что бы ни случилось, я твоя дочь, и я люблю тебя.

Мать вздрогнула, замерла, сгорбилась, словно эти слова сделались неподъёмным грузом для её тонких плеч, но, так и не обернувшись, вышла из душной комнаты, одним жестом приказав княжнам Аэнфэд следовать за ней. Девушки молча покорились наставнице.

Княжна подавила тяжёлый вздох и, сложив пропитанные полотенца аккуратной стопкой, передала их толстухе-служанке. Отношения с матерью, делившей детей на любимых и нелюбимых, всегда были её больным местом. Но у них ещё есть время. У одной — чтобы понять и принять собственную дочь такой, какая она есть, а у другой — чтобы пробиться к сердцу матери.

А пока самое главное — чтобы он выздоровел. Её служение уже началось.

Княжна осторожно присела на краешек постели, стараясь не потревожить сон больного. Но больной, как ни странно, тут же открыл глаза.

Да он не спал!

Его губы зашевелились, но с них срывалось только хриплое сипение. Раннэиль, забеспокоившись, придвинулась поближе и склонилась, стараясь разобрать слова. Будь проклят немецкий язык, не родной для обоих… Тем не менее, она со второй попытки сумела понять сказанное.