Елена Горелик - Пасынки

И слава богу, если честно. Как бы там ни было, а седьмой год мирной жизни — это намного больше, чем мог поначалу рассчитывать Пётр Алексеевич. Но он не питал никаких иллюзий, и, несмотря на то, что двухсоттысячная армия ложилась тяжким бременем на экономику страны, продолжал исправно её содержать.

«Выстрелило» зимой 1732-33 годов. К лету 1732 года Махмуд Первый наконец-то навёл порядок в Османской империи, а Людовик Пятнадцатый прислал ему весьма щедрые подарки. Султан намёк понял, и ещё осенью отправил своего доверенного человека в Бахчисарай.

Набег татар, о которых в последнее время стали подзабывать, стал хуже всякой чумы. Кто успевал добежать до городских стен, тот спасся. Прочие же… Воздержимся от подробностей. Достаточно будет сказать, что в ту чёрную весну на рынках Кафы цены на русских рабов упали раз в пять.

Никаких протестов из Версаля, как ни странно, не воспоследовало. Пётр Алексеевич тоже не стал марать бумагу. Весной 1733 года он попросту двинул войска к южным рубежам, намереваясь расквартировать их в городах и крепостях старых и новых засечных черт. Притом возглавил их лично, несмотря на почтенный — шестьдесят второй год пошёл — возраст и неважное здоровье. И уже в Полтаве его нагнало известие, что шведский король Фредерик Гессен-Кассельский, к уху коего пробились лидеры дворянской партии, начал использовать воинственную риторику. Только войны на два фронта Петру и не хватало. Но тут случилось нечто, воспринятое по обе стороны назревавшего противостояния по-разному.

Король Фредерик умер. Вот просто взял и умер, сидя за обеденным столом. Вскрытие позволило установить причину — сердечный приступ. Однако на сердце король никогда ранее не жаловался. Начали подозревать яд, но врачи только руками разводили: никаких следов отравления, всё естественно. Его величеству давно уже не двадцать было, да и перенапрягся, видать, заведя красивую пассию. Словом, права на престол заявила его жена, Ульрика-Элеонора, сестра Карла Двенадцатого. Но риксдаг лёг костьми, резонно полагая, что если старая курица один раз уже втравила Швецию в разорительную и бессмысленную войну, то сделает это снова. Вдовствующей королеве было отказано в правах на престол «по неспособности править». Но вот незадача: Карл Голштейн-Готторпский, её родной племянник, скончался от жестокой простуды месяц назад, оставив после себя вдову, Анну Петровну, и маленькую хиленькую дочь Екатерину, родившуюся после мора. Сажать на престол дочь Петра, или девочку-младенца — не лучший выбор. Потому риксдаг решил пригласить на трон Карла-Августа Голштинского, потомка шведской династии по материнской линии. Но в том-то и проблема, что женой этого голштинца тоже была дочь Петра, Елизавета. Жизнерадостная герцогиня нарожала своему Карлуше сыновей, моровое поветрие тридцатого года обошло их дом стороной. Казалось бы — вот идеальные претенденты на престол. Однако сторонники войны взвились на дыбы, но, поскольку они оказались в меньшинстве, голштинскую семейку всё-таки пригласили и короновали. А вскорости стало понятно, что страной правит не король. Точнее, король, но королём ловко управляет королева, заведшая немало полезных связей среди членов риксдага.

Когда весть о коронации голштинцев дошла в пыльную августовскую Полтаву, Пётр Алексеевич вздохнул с облегчением. Уж кто-кто, а Лиза точно не позволит Швеции ударить с севера, пока батюшка занят югом.

Теперь он ждал вестей с Дона.

…Ты помнишь, сынок, нашу поездку в Москву? Тебе шестой годик шёл, должен бы помнить. Как батюшка наш любимый не нашёл ничего остроумнее, чем сводить нас в Китай-Город, показать австерию «Казанку». Слава богу, что на насквозь купеческой Никольской располагалась Славяно-Греко-Латинская академия. А ты тогда первым обратил внимание на студиозуса, что выделялся среди иных учеников богатырским ростом и возрастом, более приличным университету. «Экая орясина, — сказал батюшка. — Который год в учении, великовозрастный?» «Первый… ваше императорское величество, — со спокойным достоинством ответил студиозус, «окая» по-северному. — Из поморов я. К наукам прилежание имею великое, не к торговлишке, что батюшка мой ведёт. Здесь уж греческий с латынью постиг, счисление, геометрию». Разговорились они, и беседа эта закончилась тем, что батюшка велел студиозусу через два года явиться на аттестацию в Петербург. Так и случилось, с поправкой на наш отъезд на юг: аттестацию проводили в Москве. По её результатам отправлен был студиозус сей в Марбург на учёбу… Ещё два, от силы три года, и пора будет ему, диплом получив, возвращаться. Ибо я, заглянув в его глаза, увидела совершенную бесконечность. Его душа — истинный космос.