Елена Горелик - Пасынки

Ирония пополам с лукавством. Не хочет говорить. Начнёшь расспрашивать дальше — окончательно настроится на несерьёзный лад, и тогда уже точно из него ничего не вытянешь. Раннэиль, тонко улыбнувшись, пристроилась поудобнее у него под боком, положила голову на плечо, и… сама не заметила, как уснула.

Вот так по большей части и прошли эти четыре дня пути. То в разговорах, то в полудрёме, то они, онемевшие от внезапно нахлынувшей нежности, не могли разнять руки. По вечерам, когда останавливались — если честно, где попало — приходило лёгкое раздражение из-за необходимости общения с кем-то ещё.

Сейчас им обоим никто не был нужен.

В Ревель они явились почти в полночь. Посланный вперёд верховой предупредил городское начальство, переполох поднялся знатный. К приезду государя ворота были открыты, почётный караул у дома губернатора выстроен, а гостевые комнаты готовы. Граф Апраксин не усердствовал в низкопоклонстве, бывало, и ассамблеи пропускал, за что оштрафован был. Но, чтобы принять высокого гостя, расстарался, как мог. Вернее, насколько успел. Впрочем, мог бы и не особенно стараться: И Пётр Алексеевич, и его спутники устали так, что едва нашли в себе силы скупо поприветствовать встречающих и разойтись по предоставленным комнатам.

Наутро Раннэиль едва сумела разлепить веки. Это она-то, имевшая огромный опыт военных походов и партизанщины, способная за считанные часы выспаться на холодной каменистой земле, завернувшись в плащ и подложив вещмешок под голову! То ли разбаловали её мягкие перины и любовь мужа, то ли, опять-таки, сказывалось будущее материнство. За окном тихо-тихо, на грани даже её тонкого слуха, шелестела молодая листва садика. Юное солнце золотило верхушки деревьев, а воздух казался хрустальным. Раннее утречко на дворе, пора вставать… Подумав о ребёнке, альвийка улыбнулась и проснулась окончательно.

Неведомо, как, но Пётр Алексеевич, если не хотел будить её, ухитрялся вставать совершенно неслышно. Сейчас его тоже рядом не было, а из смежной комнаты доносились приглушённые голоса. Раннэиль, всё никак не привыкшая к титулованию императрицы, не стала звать прислугу. Чтобы надеть халатик, камеристка не нужна. Зато можно навострить ушки и подслушать парочку государственных тайн.

— …место, почитай, упалое, — услышала она конец фразы. Голос принадлежал, конечно же, Данилычу: кто ещё, кроме неё самой, мог при надобности явиться к государю в такую рань. — Тамошнее рыцарство её шпыняет, дескать, дура-баба. Содержание, что ты от щедрот российских в Митаву отсылаешь, едва ли не на две трети им уходит, чтоб не роптали, живёт твоя племянница, словно таракан за печкой… Петра Бестужева она по воле твоей от себя отлучила, и тут же нового галанта приискала. Какой-то Бирон, из немцев тамошних. Сказывают, пригож да злокознен. Бестужев-то хоть совесть имел, на денежки твои не особо зарился. А сей красавец, боюсь, по миру её пустит. Ох, быть беде, мин херц.

— Что Курляндия нам щит противу пруссаков, не тебе мне рассказывать, — до Раннэиль донёсся голос супруга. — Щит, прямо скажу, худой, и держит его рука слабая, тут твоя правда. Для того и велел этой дуре Бестужева гнать, чтоб замуж её выдать… Говоришь, красавца приискала?

— Рыцарство курляндское и без неё герцога избрать может, — возразил светлейший. — Кого скажешь, того и изберут. Тебе только имя назвать осталось, а я уж расстараюсь, нашепчу его в нужные уши. И чтоб человек был тебе предан, и чтоб обычаев местных не нарушал. Тогда за западную границу спокоен будешь.

— Я подумаю. Ступай, Алексашка, скажи, чтобы стол накрывали. Нас ещё в порту дело ждёт.

Раннэиль тенью выскользнула из спальни, едва за Меншиковым закрылась дверь. Пожелать доброго утра, как обычно, она не успела: супруг словно ждал её появления. Тут же сгрёб в охапку и целовал так, что она забыла обо всём на свете.

— Лапушка моя, — проговорил он, нацеловавшись. — Всё ли слышала?

— Достаточно, чтобы сделать выводы, любимый, — его слова вернули Раннэиль на грешную землю. Чувства чувствами, а нельзя забывать, кто они такие, и сколько судеб от них зависит. — Честолюбие — не самая плохая черта у князя, но в разумных пределах. А он те пределы, случается, преступает.

— Алексашка на Митаве — бедствие похлеще казней египетских, — хмыкнул Пётр Алексеевич, никак не желавший отпускать жену из объятий. — Вот уж кого я туда последнего отправлю, и то по великой беде. Ты мне лучше скажи, лапушка, верно ли говорят, будто князь этот, Энвенар, что едет с нами — вдовец?