Елена Горелик - Пасынки

Кажется, сегодня именно «вдруг» и случилось: им позволили покататься втроём: Петруше, Васе и ей. Ванька второй день в отъезде, слава богу, хоть не станет докучать болтовнёй о том, как они вскорости все замечательно заживут. Будто ей такое интересно слушать.

— Ну, какая может быть охота по таким буеракам? — выговаривала она братцу, когда тот посетовал, что нельзя поохотиться сейчас. — Только голову свернёшь.

— Это верно, — неохотно признал Петруша. — А зимой-то, помнишь, как зайцев гоняли? Ух, славно было!.. А сейчас оленины что-то захотелось…

— Оленины тебе добудут, только прикажи.

— Скушно это, Наташа. Самому бы добыть… Вась, а, Вася? А у вас каково на оленей охотятся?

— Не помню, — грустно улыбнувшись, ответил вышеназванный. — Я родился, когда шла война. Было не до развлечений.

Вот оно как. Наташа, мысленно посочувствовав, всё-таки удивилась: это что же за война такая шла, если августейшим персонам было не до развлечений? Но спросить это вслух не решилась. Мало того, что не дело царевне судить о войне, так ещё и ударишь по больному месту. Нехорошо это.

А на Петрушу прямо стих нашёл. Расчирикался про охоту, не остановить. Даром, что сам в них участвовал по большей части в свите, раза два или три только как охотник. И то на него дичь нарочно выгоняли, прямо под выстрел. Впрочем, пусть чирикает. Ему приятно, а Ваське полезно. Самого-то альвёныша батюшка родной не особо на охоты отпускает. С виду совсем взрослый, почти как Ванька, а батюшка с матушкой обращаются с ним, как с Петрушей, с дитём неразумным. Почему так?

Конечно, поначалу ведь с Васькой так и было — сущее дитё под личиной большого парня. Да только переменился он с тех пор. Как мальчишки этого не видят? Повзрослел Васенька, душою старше стал. Сделался задумчив и молчалив. И сейчас Петрушу молча слушает, только кончики ушей, покрасневших от холода, чуть заметно подрагивают.

Ох, и напугалась же Наташа, впервые увидев его уши! Одно слово — нелюдя узрела. А вот узнала поближе, и бояться перестала. Опять же, в церковь, как все, ходит. Был бы он исчадием ада, как болтали…некоторые дуры, небось, не пустил бы его боженька в свой храм. А слух у Васьки — любому коту на зависть. Не подкрадёшься к нему. Не только шаги услышит, но и скажет, чьи они. Ещё не видно никого, а он уж головой вертит…

Ой, и вправду — вертит. Опять услышал раньше всех, что к ним кто-то приближается. Кто на сей раз?

Ванька, кто же ещё может так нестись, да по такой дороге…

Догадка оказалась верной. Князь Иван Алексеевич Долгоруков действительно любил быструю езду, хоть верхом, хоть в экипаже. И сейчас нёсся, будто курьер. Узнав его, мальчишки замахали руками.

— Ванька! Наконец-то! Давай к нам!

Но что-то с Ванькой явно было не то. Почему он не придержал коня, увидев своих друзей? Почему мчится, словно от смерти спасаясь? Подъехал — лицо красное от заполошной скачки, дышит тяжко, волосы спутаны, будто не чесал с утра, а поехал, сразу от подушки оторвавшись. И взгляд. Испуганный, мечущийся.

— Слава богу! — выкрикнул он, осаживая коня рядом с Петрушей. — Слава богу, застал тебя, Пётр Алексеич! Беда!

Улыбку словно ветром с лица братишки сдуло, да и Васька помрачнел.

— Что стряслось-то? — спросил Петруша.

— Беда, дружочек, — повторил Ванька, немного отдышавшись. — Раскрыт заговор. Государя отравить хотели. Тебя, Пётр Алексеич, на престол прочили. Теперь их хватают, а батюшке моему ведомо стало, что уговорились они на тебя показывать — мол, всё знал и одобрял… Беги, Петруша, — добавил он страшным, свистящим шёпотом. — Прямо сейчас беги, в Петергоф не возвращайся, ждут тебя там уже.

Наташа ойкнула, холодея от страха. Дедушка суров, и родню свою, если что, не щадит. Кому это и знать, как не ей.

— Куда бежать? Зачем? Ты в своём уме, Ванька? — братик испуганно завертел головой, словно ища преследователей.

— Да уж не в чужом, — Иван схватился за узду Петрушиной лошади. — Едем, Пётр Алексеич. И ты, Наталья Алексевна, тоже езжай, не оставайся на расправу.

— Ванечка, ну, что ты такое говоришь, — как ни старалась Наташа, а голос дрожал. — Как это — ехать? Прямо как есть, что ли? Без… всего? И куда?

— А то у вас родни немецкой мало? — невежливо огрызнулся Ванька. — Приютят, никуда не денутся. Не медлите. Там, у дороги, батюшкина карета. Садитесь и езжайте.

— Батюшкина карета, говоришь?

Какой, оказывается, может быть злой голос у Васеньки. И взгляд такой же. Альвийский княжич, толкнув коня пятками — шпор он не признавал, как все его родичи — оттеснил Ваньку от Петрушиной лошади.