Геннадий Марченко - Выживший-3

- Куда садиться, Петрович? К немцам?!

- А ты что предлагаешь, майор? Героически разбиться?

- Да ты что, Сивцов, я же тебя...

Медынцев потянулся рукой под пиджак, но на пилота это не произвело никакого впечатления.

- Ну давай, кончай нас с Серёгой прямо здесь. А потом сам садись за штурвал и тяни до фронтовой полосы.

- Петрович, ты пойми, никак нельзя, чтобы наш пассажир попал в руки к немцам. Да и я лучше застрелюсь, чем окажусь в плену.

- Мы же не собираемся садиться на аэродром. Или ты думал, я просто мечтаю в немецком плену оказаться?

- А куда же тогда?

- Куда-куда... На лес, поле, что попадётся. И молиться, чтобы при посадке самолёт не развалился и не вспыхнул. У нас же там ещё горючки два полных бака. А может ещё и в полёте рвануть.

- Я извиняюсь...

Все трое обернулись в мою сторону.

- Я извиняюсь, что вмешиваюсь, но, может быть, у вас имеются парашюты?

- Откуда?! - с ноткой пробивавшегося отчаяния выдохнул Сивцов. - Не предусмотрены, хоть я и говорил начальству, что не помешали бы. Понадеялись на надёжность американской конструкции, вот вам и пожалуйста, - снова повторил он свою присказку.

Пилот повернул голову влево, прижав нос к стеклу.

- Горит, собака, и высота резко падает. По-любому придётся садиться. Майор, займите с пассажиром места. И пристегнитесь ремнями, посадка будет жёсткой.

В том, что посадка и впрямь будет жёсткой, я убедился спустя несколько минут, когда 'Douglas DC-3' с оглушительным треском ломился сквозь лес, оставляя за собой широкую просеку. Крыло с горящим двигателем отлетело сразу, словно только и ждало этого момента. Сквозь приоткрытые веки я видел, как Медынцев беззвучно разевает рот, по губам читая, что тот отчаянно матерится. Сам же я про себя молился всем богам, от Христа до Будды. Кто-то из них, видно, мои мольбы услышал, потому что когда самолёт наконец остановил своё страшное движение, мы с Медынцевым были не только живы, но и вполне неплохо себя чувствовали, если не считать побелевшего от пережитого ужаса лица куратора.

Сразу стало как-то неожиданно тихо, только спереди доносился сдавленный стон. Мы с Медынцевым синхронно освободились от брезентовых ремней и по наклоненному влево полу коридора, цепляясь руками за всё, что попало, двинулись к кабине пилотов, принявшей на себя первый и самый страшный удар.

Стонал Сивцов. Он был жив, но его правая нога, судя по её загадочному изгибу, была сломана ниже колена. А вот второй член экипажа, которого до этого я толком и не видел, был мёртв, насколько вообще можно быть мёртвым, когда, предварительно пробив лобовое стекло кабины, в твой глаз входит сухой сук и выходит из затылка.

- Нет больше Серёги, - выдал очевидное Сивцев в перерыве между стонами.

- Похороним, - деловито ответил Медынцев. - Петрович, давай сначала тобой займёмся, вернее, твоей ногой. Товарищ Сорокин, помоги вытащить командира, там, похоже, ногу ему малость зажало.

Вдвоём мы кое-как освободили больную конечность, вытащили Сивцова из помятой кабины и уложили в проходе. Майор разорвал штанину пилота, осматривая наливавшуюся синевой ногу.

- Закрытый, - констатировал он. - Нужно зафиксировать место перелома.

Шину мы сделали из двух отодранных от кресла подлокотников, надёжно примотав их нашедшимся в аптечке бинтом, а перед этим Медынцев наощупь соединил сломанную кость. К чести лётчика, тот умудрился даже не потерять от боли сознания, только, побледнев, застонал громче прежнего, а лоб его покрылся испариной.

Далее мы занялись похоронами второго пилота. Хоронить решили метрах в ста от самолёта, на небольшом, свободном от деревьев пригорке. В отсутствие лопаты выкопать могилу оказалось нелёгкой задачей, поэтому яма получилась всего на полметра. Сверху я воткнул самодельное распятие из двух веточек, посередине связанных шнурком.

- Это вообще лишнее, - неодобрительно заметил майор. - Рохлин, насколько я знаю, был комсомольцем, кандидатом в члены партии, а вы тут устраиваете какой-то религиозный обряд.

- Если хотите, можете рядом воткнуть звезду, - пожал я плечами. - Только делать её сложнее.

Медынцев махнул рукой и отправился обратно к самолёту, где мы оставили раненого пилота. Я плёлся чуть позади, с грустью глядя на перемазанные землёй в районе колен брюки. Наши костюмы выглядели неважно, пусть и не рваные, но достаточно грязные и помятые. Каким-то слишком уж сложным получается путешествие, а наше ближайшее будущее под большим вопросом.

Тем временем редкие облака уже начали розоветь в лучах встающего солнца. Я кинул взгляд на циферблат своих недешёвых 'Longines', и с сожалением констатировал, что разбито не только стекло, но и что-то внутри пришло в негодность. И где, спрашивается, успел повредить? Вроде по салону не летал, сидел, к креслу привязанный... При этом липовые очки, что интересно, не пострадали. С лёгким сожалением забросил хронометр в кусты, толку от него теперь будет немного.