– Я не думал, что смогу там стоять, – ответил Иосиф тихо.
– Вот именно, мало ли что ты думал. И еще приготовься: после трапезы, испытания ради, ты почитаешь господину из свитков, прежде чем он уснет, это будет в северной колонной палате, где всегда прохладно. Надеюсь, ты сделаешь это сносно?
– Тот мне поможет, – позволил себе ответить Иосиф, уповая на снисходительность того, кто удалил его в Египет, и действуя по правилу: «С волками жить – по-волчьи выть». – А кто читал господину до сих пор?
– До сих пор? Аменемуйе, воспитанник книгохранилища. Почему ты об этом спрашиваешь?
– Потому что, клянусь Сокрытым, я не хотел бы никому перебивать дорогу, – сказал Иосиф, – и не хотел бы обидеть человека, отняв у него дело его чести.
Монт-кау очень порадовала такая неожиданная щепетильность. Со вчерашнего дня – если только со вчерашнего дня – он предчувствовал, что способности молодого человека позволят ему пойти весьма далеко, соревнуясь за должности в этом доме, дальше, чем тот сам предполагал, и уж гораздо дальше места чтеца, с которого он теперь вытеснял Аменемуйе; поэтому такая деликатность была ему приятна, хоть он и принадлежал к людям рувимовского толка, которые видят счастье и честь своей души в том, чтобы быть «справедливыми и честными», иными словами, в том, чтобы радостно подчинять свои намерения, даже в ущерб себе, намерениям высших сил. К такой радости и к такой чести Монт-кау стремился по самой природе своей – может быть, потому, что он был не вполне здоров и у него часто ныла почка. Тем не менее, повторяем, заботливость Иосифа пришлась ему по душе, и он сказал:
– Мне кажется, ты слишком предупредителен для своего положения. О чести и об устройстве Аменемуйе предоставь уж заботиться ему самому и мне! К тому же такая предупредительность – оборотная сторона нескромности. Повинуйся приказу, и дело с концом.
– Это приказал великий господин?
– Выполняй то, что тебе приказал управляющий. А что я тебе сейчас приказал?
– Пойти привести себя в порядок.
– Вот и ступай!
Иосиф поклонился и сделал несколько шагов вспять.
– Озарсиф! – сказал управляющий более мягким голосом, и тот снова приблизился к нему.
Монт-кау положил руку ему на плечо.
– Ты любишь господина? – спросил он, и маленькие его глазки с толстыми слезными мешками пытливо и с болью заглянули в лицо Иосифу.
Странно волнующий, связанный со столькими воспоминаниями вопрос, знакомый Иосифу с детства! Так спрашивал Иаков, посадив к себе на колени своего любимца, и так же пытливо, с такой же болью заглядывали в лицо ребенка его карие, с нежными припухлостями железок глаза. И проданный в рабство невольно ответил формулой, которая была уместна в этом всегда повторяющемся случае и предопределенность которой не нанесла ущерба ее внутренней жизни:
– Всей душой, всем сердцем и всеми помыслами.
Управляющий кивнул так же удовлетворенно, как некогда Иаков.
– Это хорошо, – сказал он. – Он добр и велик. Ты говорил с ним вчера в саду самым похвальным образом, не всякий бы так сумел. Я увидел, что ты способен на большее, чем прощаться на сон грядущий. Были у тебя, правда, и ошибки: ты, например, назвал свое рождение девственным только потому, что оно случилось под знаком Девы, но это можно объяснить твоей молодостью. Боги дали тебе тонкие мысли и развязали тебе язык, чтобы высказывать их ладно и складно. Господину это понравилось, и ты будешь стоять за его креслом. Но кроме того, как мой ученик и подручный, ты будешь сопровождать меня во время моих обходов, чтобы освоиться в доме, на усадьбе и в поле, познакомиться с хозяйством и охватить его взглядом, а со временем стать и моим помощником, ибо у меня много забот и порою я чувствую себя не совсем хорошо. Ты доволен?
– Если я определенно никому не перебиваю дорогу, находясь за креслами господина и рядом с тобой, – сказал Иосиф, – то, конечно, я буду очень доволен и благодарен, хотя и не без некоторой робости. Ибо, признаться по совести, кто я такой и что я умею? По милости моего отца, царя стад, меня, правда, немного учили писать и говорить, но вообще-то я просто умащался елеем радости и не знаю ни одного ремесла – ни сапожного, ни клеильного, ни гончарного. Как же отважусь я ходить между теми, которые сидят и знают свое дело: один – одно, а другой – другое, и неужели у меня хватит наглости распоряжаться ими и за ними присматривать?
– А я, ты думаешь, умею сапожничать и клеить? – ответил Монт-кау. – Я не умею также делать горшки, кресла или гробы, в этом нет нужды, и никто от меня этого не требует, – и уж во всяком случае, не те, кто умеет. Ибо я другого происхождения и из другого теста, и у меня всеобъемлющая голова, отчего я и стал управляющим. Работники не спрашивают тебя, что ты умеешь, они спрашивают только, кто ты таков, ибо с этим связано другое уменье – уменье распоряжаться. Кто умеет так говорить с господином, как ты, у кого так складно облекаются в слова тонкие мысли, тот не должен сидеть и корпеть над чем-нибудь одним, а должен расхаживать по всей усадьбе рядом со мной. Ибо власть и обобщение заключены в слове, а не в руке. Но может быть, по-твоему, я не прав и ты возразишь против моего мнения?
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу