Иван Шмелев - Детям (сборник)

– Мэри… Мэри!.. – шепчет знакомый голос, – не шепчет, а молит.

Чья-то спина сбоку, влево… Ага, это Пуля с упорством отступает назад. Опять впереди чей-то хвостик, зеленый пузырь так противно трещит…

Ровно колышется золотистая гривка. Зоркие глаза упорно смотрят.

«Нет, не устала… нет пота», – думает Числов.

Слева отступает зеленый камзол. Джек храпит сзади. А впереди пестрыми пятнами дразнят глаза шелковые камзолы, вертятся хвостики…

«Надо достать…»

Ниже к земле чувствует себя старый жокей, звончей режет по картузу назойливый ветер. Сильней стелет золотистая Мэри…

Резко гикает Болотников сбоку, мокрый Гром глухо бьет в землю тяжелым копытом. Вот впереди вертится в воздухе хлыст… Что это? Желтый рукав, белый круп… Ага, это Жаннет! Сдается Кэт, бьет «снежинку» хлыстом.

– Жаннет бьют!.. – доносится эхо трибун. – Мэри выходит! Мэри идет!.. Мэри!..

Старый жокей слышит все.

– Цо… цо… цо-цо-цо… так… так… голубка… цо-цо…

Уставать начинают старые руки, колесом ходят, дают и принимают поводья.

Вот саженях [17]в двух впереди белоснежный камзол, темно-рыжая Лэди сверкает подковой. Еще ближе… еще…

– Лэди! Лэди!.. Гальтон идет!.. На прямую выходит! – гремят впереди трибуны. – Где Лэди?.. Ведь это же желтый камзол!.. Это Мэри!.. Смотрите, Лэди порют хлыстом!.. Пропадет Лэди!..

Похолодел старый жокей: он видит на золотистой шейке крупные капли… Взмокла дрожащая гривка, что-то хрипит внизу…

– Лэди выходит!.. Садится Мэри!.. Браво, Гальтон!..

Столб впереди – саженей тридцать осталось. Гремят восторгом трибуны. Бегут конюха из круга. Фотограф держит моментальный затвор.

– Браво, Лэди! Пори ее, бей! Бей!.. Бей, Гальтон!!

Хрипит у Мэри в груди. В струнку тянется тонкий корпус. Едва сидит старый Числов, немеют руки… Только десять саженей осталось.

– Ага!.. Сдается… сдается… – уже хрипит Числов и только теперь поднимает перламутровый хлыстик.

Раз!.. Раз!.. Раз!..

Молнией ринулась Мэри, золотистой стрелкой скользит над землей. Вот он, надоедливый хвостик, пропал сбоку… Ползет назад белоснежный камзол, желтое лицо англичанина; вытянулся он, вертит хлыстом, как винтом.

И слышит он голос:

– Мэри!.. Мэри!.. Цо-цо-цо…

– Мэри берет!.. Браво, Числов!.. Сдает!.. Лэди выходит!.. Браво, Гальтон!.. Браво, Числов!..

– Мэри! Мэри!.. Лэди пропала!.. Вот она, Мэри!..

Дзинннь!..

Кончилась скачка. Гремят трибуны, словно морские валы. Люди бегут…

Старый жокей лежал на земле, далеко за столбом, рядом билась ногами непобедимая Мэри.

– До́ктора!.. До́ктора!.. Кровь идет горлом!.. А с ним что?.. Подымите же старика!.. – кричат и суетятся кругом.

Числов поднялся. Под ногами он увидал умоляющие глаза, мокрую гривку, сбитое набок седло и ясные подковки на белых ногах.

– Она надорвалась! – говорит кто-то.

Числов рванулся вперед, споткнулся.

Его кто-то схватил. С ужасом смотрел он на алую струйку.

– Мэри!.. Мэри!.. – стоном вырвалось у него. – Убил… убил!!!

Он сорвал с себя красный картуз, рванул желтый камзол. Он задыхался. Перламутровый хлыстик, сломанный, валялся около головы Мэри.

– Позвольте-с…

Плотный ветеринар, в офицерском пальто, нагнулся к Мэри. Публика бежала с трибун.

Старый жокей тупо смотрел в одну точку: он не мог оторвать взгляда от угасавших, уже полузакрытых глаз.

– Пристрелить! Пристрелить!.. Зачем мучить?.. – кричало несколько голосов.

– Пристрелить?! Она… умерла?.. Мэри умерла?! – спрашивал, как безумный, Числов.

Он стал опускаться, зашатался, но его поддержали.

– Кровохарканье… – услыхал он голос ветеринара. – Она надорвалась… Лопнул кровеносный сосуд в правом легком. Она оправится…

Шепот облегчения пробежал по толпе… Числов опустился к голове Мэри, обнял за шею и тихо, как ребенку, сказал:

– Мэри!.. Ты жива!.. Я не убил тебя… нет… нет… Я не мог убить тебя, Мэри… не мог!..

Он говорил ей, а она смотрела печально, точно что-то хотела сказать.

– Только уж для скачек она не годится! – сказал ветеринар, закуривая папиросу.

– Жаль… Вы, Федор Ионыч, целый капитал потеряли… Мэри стоила бы больших денег.

Числов мрачно оглядел всех и отвернулся, точно хотел сказать: «Уйдите прочь!»

Болотников подошел к нему, взял за руку и долго не выпускал. Только один он, может быть, понял старого друга.

Мэри зашевелилась: она хотела подняться. Ей помогли, и она, широко расставляя ослабевшие ноги, пошла за хозяином. Публика волновалась на трибунах.

Конюха поспешно накрывали попонами дымившихся лошадей.