Василий Лебедев - Утро Московии

– Чего надобно? – угрюмо спросил Филарет.

– Он составил порошок… – неуверенно пояснил аптекарский дьяк.

– Возьми его и выкинь подале! А ты, друговерный, ступай спати, у нас свои доктора хитроумны ести и не внове!

Доктор понял. Он растерянно обвел взглядом сначала бояр, потом стены, обтянутые синим шелком, поднял глаза к расписанному, в ангелах, потолку и снова поклонился – одним общим поклоном. После этого он неуверенно повернулся к выходу, будто надеясь, что его окликнут, но его не окликнули.

– Доктора́! – хмыкнул постельничий.

– Одно разоренье казне!.. – вздохнул Романов.

– Сейчас свой придет, нестриженый, – не то скрыто подсмеиваясь, не то в надежде заметил Черкасский.

Морозов едва сдержался. Он хотел попросту сказать, что не следует обманываться надеждой на ложное умение Соковнина, что Соковнин – человек, не способный ни на что, кроме как затваривать прекрасные меды, и потому может только повредить здоровью царя, но сказать такое он не мог. Нет, не мог. Он не Пожарский и не Козьма Минин, которому, судя по всему, не бывать больше на Боярской думе, и все равно тот бы мог, а он…

И в ожидании неприятной сцены, а еще больше в предчувствии будущих неприятностей и позора Соковнина, думного дьяка, давно нравившегося Морозову, он опустил голову и закрыл лицо ладонями.

– Опристал [166]еси? – обеспокоенно наклонился к нему Филарет.

– В зело великом надрыве душа моя пребывает… – тихо ответил Морозов.

– Молись, сын мой. Отпрянет сомненье, и да снизойдет благодать!

Морозов понял, что никуда отсюда не вырваться, пока не кончится это невежественное и позорное представление. Придется сидеть и ждать, слушая пустые, смешанные со злоязычием разговоры.

– А ведь доктор при ученом званье! – вдруг подтолкнул его бес на рожон.

Все замолчали, прикидывая в головах крамолу этих слов.

В Постельной снова ударили часы.

Трубецкой выдержал свою роль пристава до конца: он поднял Соковнина с постели неистовым криком, разбудил весь двор, сам раздавая приказания конюху и воротнику, посмеивался на вопросы Прокофия Федоровича, рычал, торопя, щипал дворовых девок, забегавших с зажженными свечами. Наконец он стянул хозяина с крыльца, сам подсадил со смехом на лошадь, растрепанного, неодетого.

– Почто этак, Димитрий да Тимофеевич? Я думный дворянин, а не вечный человек…

– Не пыши и не дыши, а не то велю связати! Трогай!

– Эстолько лет верой и правдой… Впору выслуги ждати, а ныне опала за опалой… По воровскому листу [167]накатили на меня, грешного… Димитрий да Тимофеевич, кто довел?

Но Трубецкой ни словом не проговорился о деле. Опытный царедворец, он не пояснил причину и не давал тем самым Соковнину подготовиться во время дороги к ответам.

– Что это у тя за девка? – спросил он, отводя Соковнина от мучительных догадок, когда выехали за ворота.

– Кака така девка? – бесстрастно спросил Соковнин.

– А смугла да темноволоса, что лошадка ладная… Продай, думный, злата не пожалею!

– Липка-та? Она не вечная – она отцову пятерку отживает, кабы была в холопях…

– «Кабы, кабы»!

– Не сердись, батюшко, Димитрий да Тимофеевич! Как всё по дружбе, так ее испоставлю тебе на время, только скажи, бога ради, чего супротив меня затеяно? А?

Трубецкой молчал. Молчал до самого Пожара и даже на площади перед Кремлем не отозвался. Соковнин услышал голоса стрельцов под Флоровской башней, различил во мраке ее громадный приземистый четверик и вслух заскулил:

– Видали мы и от прежних государей себе опалы, только чести нашей природной не отнимали, все сыскивали вправду, а ныне какой чести от государя дожили? – Соковнин остановился, поняв, что эти причитания могут только повредить, и схватился за соломину, протянутую Трубецким: – А девка-та, Липка-та, зело ладна!

– Продай, говорю!

– Так ведь посадских она кровей…

– Испоставь, болван нестриженый, на мясоед [168]!

– Открой, Димитрий да Тимофеевич! Никому не обмолвлюсь, чего говаривано промеж нас…

– Скажу! – буркнул Трубецкой, не разжимая зубов, и звук этот означал: «Молчи!»

Они въезжали под арку отворенных ворот, под приподнятую на сажень решетку, мимо стрелецких факелов.

И снова Кремль. Уже третий раз кряду. Второй день намечен, а чего ждать? Прокофий Федорович глянул назад – посветлел восток, а впереди, за Боровицкими воротами, и левее их, за Хамовниками, и правее, над Тверской дорогой, везде еще висела непроглядная тьма.