Василий Лебедев - Утро Московии

– Сколько раз тебя вопрошати: откуда взялись в часах кузнецы в русских шапках? – громко, с досадой спросил царь.

Это был неожиданный окрик. Ричард Джексон почувствовал, как холодным морским туманом окутывает все его внутренности. Он стал лихорадочно листать блокнот, что вызвало приглушенный смешок на боярских лавках, но вдруг вся Грановитая палата наполнилась чистым звоном – забили часы! Царь отпрянул от неожиданности, но тут же стал всматриваться в часовой механизм…

Кузнец с молотом бил по куску металла, который придерживал щипцами другой кузнец. Но как только молотобоец опускал молот, хитрый кузнец отдергивал щипцы с металлом, и молот ударял по медной пластине. Тотчас раздавался немного резкий дрожащий звон, а при отворенной дверце футляра даже сильный.

Патриарх Филарет приник к плечу сына, тычась бородой в футляр, а сверху, с боков – отовсюду совались бороды бояр, таращились изумленные глаза.

– Ах, ловок, бес! – вырвалось у патриарха недостойное слово, и все следом за ним перекрестились.

– Ловко отдерьгиват! – громко воскликнул Романов.

– Без мест оставлю! – закричал царь, как ребенок, у которого грозятся отнять игрушку.

Бояре кинулись на свои лавки.

Михаил прикрыл дверцу, и два последних удара из восьми прозвучали в закрытом футляре особенно мягко и торжественно, а когда звук этот затих во всех углах палаты, царь посмотрел на англичанина.

Ричард Джексон уже пришел в себя. Он поклонился и стал подробно объяснять, как попали в механизм часов кузнецы в русской одежде.

– Так говоришь, что мастер тот в Устюге Великом жив есть? – спросил патриарх.

– Там, – поклонился Джексон.

Царь, патриарх, Романов, Мстиславский, Трубецкой – все переглянулись.

– Да полно! Мог ли русский мастер сделать в этаком самозвонном чуде кузнецов железных? – издали, но громогласно спросил Татев.

Около него, обессиленный, бледный, стоял Коровин, который мог бы рассказать все это подробнее англичанина, будь он здоров.

– Русский кузнец был усерден, – кротко ответил Ричард Джексон, но, услыхав, а скорее почувствовав ропот недоверия со всех сторон, решил подкрепить слова вещественным доказательством. Другого выхода у него не было.

– Вот еще одна вещь, сделанная тем же мастером. Я купил эту цепочку в тот день, когда кузнец… – англичанин взглянул в блокнот, – когда кузнец Ждан Виричев возвращал мне починенные часы.

Сначала убедившись, что переводчик перевел его слова, Джексон протянул цепочку царю. Однако, как и в случае с часами, Ефим Телепнев преградил путь и сам передал тончайшую цепочку в руки Михаилу.

– Эка невидаль! – послышалось с боярских мест.

– У меня в вотчине золотых дел мастер отменные цепи льет!

– А у меня плотник есть, так он за один день да за ночь сруб ставит в тридцать сажен, ровно в сказке!

– Плотник твой! У меня плотник избу на колесах смудрил – сама едет! Я говорю ему: уж не нечистый ли дух везет ее? Ан нет! Он лошадей, две пары, в нутро той избы заводит, а к задней стене гужи крепит. Сидит, лошадей погоняет, а они, лошади-то, по земле идут, а сам он в узкое оконце глядит, куда ехать, значит. Я посмотрел: а пола-то, говорю, почто нету? И ремнем отстегал его. А он мне и говорит…

Тут заговорил дьяк Посольского приказа:

– И чего ты, аглицкий гость, похотел сказати цепочкой сей?

– Если великий государь-царь всея Руси рассмотрит эту цепь, то ему, как и мне, станет понятно, почему русский кузнец смог сделать кузнечный звон в английских часах.

– Укажи нам, чего преуспел тот кузнец из Устюга Великого в промысле сем?

Ричард Джексон хотел подойти, но Ефим Телепнев не пустил его к цареву трону. Тогда англичанин объяснил:

– Цепь эта непростая: она не из колец кованых или литых составлена, но вся сцеплена из замков! А замков тех много больше сотни, а весу в цепи сей, сказал мастер, – русского золотника [137]меньше!

Когда переводчик перевел эти слова англичанина, бояре снова колыхнулись было к цареву трону, но боярин Романов быстро буркнул что-то рындам, и те преградили путь, отогнали бояр на свои места.

– Цепь эту я дарю великому царю всея Руси, – пояснил Ричард Джексон.

Но тут подошли к царю сразу двое – патриарх и боярин Романов – пошептали что-то, и царь вернул цепь.