Василий Лебедев - Утро Московии

Клим Воронов расстегнул рубаху, выпростал кожаный мешочек, висевший на шее, и, не снимая сыромятного узкого ремня, распустил завязку и высыпал серебро. И тотчас прикрыл ладонью, огляделся: все ли спокойно – и начал отсчитывать. Отсчитанные прикрыл шапкой, остальные спешно убрал.

– Погоди, погоди, я пересчитаю еще раз, не передал ли…

Он отстранил нетерпеливую руку Андрея Ломова, пересчитал серебро, забрал у кабального кузнеца лист, сунул его за пазуху и только тогда отодвинул деньги.

– Ух ты! – ухнул Кузьма, разя винищем на табаке, которого он успел хлебнуть после обедни, да не успел заесть чесноком.

– Гуляем! – крикнул Ломов.

– Кому вина, православные? – поднялся Чагин, отыскивая подбитым глазом целовальника.

За столом, на подоконниках, на пороге, на полу и за окошками кабака услышали клич. Зашевелилось мужицкое гнездо. Захотелось влить еще вина в отмякшую, пережившую новые страхи душу…

– Вина!

Подмигнул целовальник, и забегали мальчишки с деревянными бадейками, пошли расчерпывать вино налево и направо. Загоготали, загромыхали кружками, заобнимались те, что недавно готовы были бить друг друга нещадно. Кто-то пожалел, что нет тут уездных, убежавших забирать свои полтины у Онисима прямо на дому, дабы не ждать утра.

– Еще вина! Закуски!

Полетела на столы сушеная рыба: рыжие лещи, широкие длинномордые щуки в белой солевой изморози вдоль вспоротого брюха.

– Вина! – неслось со всех сторон, особенно от дверей, в которые всё втискивались и втискивались.

– Гуляем! – кричал Ломов.

– Истинно, гуляем! – вторил ему Кузьма Постный. – Наутрее быти похмелью велику!

Но все голоса перекрывал голос Чагина.

– Всем наливай! Полней наливай! Православные, все ли кружки полны, все ли души целы? Завтра всем верну по полтине! Онисим не утаит! – кричал Чагин.

– Не отдадим полтины! – кричал шорник из темного угла. Он сидел на полу, а над столом поднималась только рука с кружкой. – Туда полтина, сюда полтина, а где взять? Вот на Троицын день полоняничны денги собирать пойдут! Потом на войско собирать станут по пять копеек!

– Пойдут! Накрепко пойдут!

– И полоняничны на каждом доправят, не отвертишься!

– За полоняничны не станем стоять: святое дело!

– Знамо, святое! Легко ли православным полонянам у нехристей? Выкуп – спасенье им!

– Наливай!

– Не мешкай! Наливай!

– Пейте все! Я на Покров часы изготовлю! Слышите? Часы! Вологодскому купцу продам – всех угощу! – кричал Андрей Ломов, поднявшись и держась одной рукой за Чагина, другой – за Шумилу.

«Часы… – подумал Шумила с уважением к приятелю. – А фряжские часы отец мастерит…» – тут же вспомнил он сквозь неплотный пока хмельной туман.

Клим Воронов остерегался пить с мужичьем, с этими страдниками, хоть и были тут посадские, почище. Он отошел к сумрачному погорельцу.

– Ну, надумал? – спросил его в упор.

– Сто рублёв – и я твой… – выдохнул мужик. – Твой, до самого престатия…

– Не много ли? – усомнился было Воронов. Мужик недобро взглянул на него из-под тяжелых бровей, но Воронов не смутился. – Ты не обманеши меня? – опять спросил он погорельца.

– Я сегодня и в навечерии и до того дни на правёже стоял, а расплатиться нечем, потому и иду в кабалу к тебе…

– Я не про то! Не умрешь ли ты раньше времени?

– Про то Богу известно. А мужик я молодой – три десятка с небольшим и годов-то.

– Землю ведаешь?

– Всю жизнь пахал…

– Вместе с семьей идешь?

– Это в вечные-то всем? Да креста на тебе нет! Пусть уж один я сгину… Налей стопу, что ли!

– Как ты прозываешься-то?

– Кондратия Михайлова сына сын.

Воронов вслух прикинул:

– Еремей Кондратьев сын, выходит?

– Так, – кивнул Еремей, – нас знают по Заустюжью.

Воронов позвал парнишку с бадейкой, налил Еремею две стопы, чтобы мягче был, не заупрямился – не ровён час! – когда кабалу писать станут. Он уже прикидывал, в какую деревню его поселит, какую избу из пустых отдаст ему…

– Кузьма! А Кузьма! – крикнул Воронов. – Бери бумагу у целовальника, будешь кабалу писать! Поторапливайся, а не то уйдет от тебя алтын!

– Уломал! – ахнул Кузьма, продираясь к прилавку целовальника. – Глядите, православные, уломал!

Кабалу писать пошли на волю. Кузьма с сожалением оставлял свое место за столом, но предупредил, что вернется.

Однако вернуться ему не пришлось. Когда Воронов, Еремей и Кузьма спускались с крыльца, к кабаку подбежала толпа уездных крестьян. Лица их были искажены гневом. Они сразу хотели пролезть в кабак, но было тесно. В толпе закричали: