Александр Солженицын - Август Четырнадцатого

одолевает последние сажени дорожного затора, сворачивает в сторону, в объезд.

Покачался на бугорках, поехал,

дорогу показал, мимо города. Трогаются и за ним (в освещеньи от городского пожара).

А назад

уже темно.

Но там, вдали, позади – движение какое-то. Тревожное, быстрое движение – сюда!

Продирающие вскрики!

– Кава-ле-рия!..

– Об-хо-о-дят!

= Переполох! Куда с шоссе? Пробка!

Страх и ужас на лицах (при пожаренном свете).

Эх, была не была! Свернула двуколка в сторону —

через канаву, по ухабам! —

перевернулась!

= Ничего! Сворачивают, кто может!

Ружейные выстрелы.

Это – наши, из колонны. Бьют – туда, назад, в кавалерию!

Её и не видно. Тени какие-то, исчезли.

= А тут – лошадь понесла,

сшибло кого-то, да под копыта:

– А-а-а!..

А подале слышится: «ура-а-а!». Гуще выстрелы.

Не поймёшь, кто и бьёт. Вон, в воздух садят.

– Ро-та! в це-епь! залегай!

Фигурки залегают по обе стороны шоссе. Вспыхивают при земле огоньки их выстрелов.

= Лошадей ранило! Зарядный ящик – понесли!

понесли!

да на людей! да давят!

– ра-а-а?.. а-а-а!..

Обезумевший обоз! люди в сторону прыгают, с дороги бегут. Что несли, что держали – всё кидают.

= Ох, пушку покатило! Сшибла телегу!

другую!

Трещат, ломаются оглобли.

= А тут – постромки рубят! Телегу – в канаву, сами – на лошадей!

Всё это видно то в отсветах городского пожара, то на фоне его.

= Раскатился зарядный ящик – люди прыгают прочь.

Чистая стала дорога от людей,

только набросанное топчут лошади,

перепрыгивают, переваливаются колёса…

И лазаретная линейка – во весь дух!

и вдруг – колесо от неё отскочило! отскочило на ходу —

и само! обгоняя! покатило вперёд!

колесо!! всё больше почему-то делается,

Оно всё больше!!

Оно во весь экран!!!

КОЛЕСО! – катится, озарённое пожаром!

самостийное!

неудержимое!

всё давящее!

Безумная, надрывная ружейная пальба! пулемётная!! пушечные выстрелы??

Катится колесо, окрашенное пожаром!

Радостным пожаром!!

Багряное колесо!!

= И – лица маленьких, испуганных людей: почему оно катится само? почему такое большое?

= Нет, уже нет. Оно уменьшается.

Вот, оно уменьшается.

Это – нормальное колесо от лазаретной линейки,

и вот оно уже на издохе. Свалилось.

= А лазаретная линейка – несётся без одного колеса, осью чертит по земле…

а за ней – кухня походная, труба переломленная, будто отваливается.

Стрельба.

= Цепь лежит и стреляет – туда, назад.

= А оттуда, из мрака, с дорогою рядом – скачут!

да, скачет конница на нас сюда!

ну, пропали, нет нам спасенья! – и кричат,

кричат нам драгуны:

– Да мы же свои! Да мы же свои, лети вашу мать! В кого стреляете?!

Сквозь пелену и погуживание, мешавшие Самсонову соображать все эти дни, а сегодня особенно, вдруг прорвалось и выплыло не нужное что-нибудь, а – гимназическое, из немецкой хрестоматии, фраза одна: «Es war die höchste Zeit sich zu retten». [3]

Статья была о Наполеоне в горящей Москве, но ничего из неё не запомнилось, а эта фраза всегда была в памяти из-за странного сочетания «die höchste Zeit» – высшее время. Будто время могло быть пиком, и на этом пике миг один, чтобы спастись.

Так ли опасно было Наполеону в Москве, и мгновенье ли крайнее одно было у него на выход, – но сейчас пасмурная тревога обложила сердце Командующего, что эти часы у него как раз и есть «die höchste Zeit».

Только не понимал он, где этот пик торчит и в какую сторону толчок надо делать. Не мог он ясно охватить всё положение армии и указать решительное действие.

Из-за артамоновской измены опал, обнажился весь левый бок армии – так надо ли было менять приказ корпусам, приготовленный днём? И что же менять? Центральными корпусами удар с поворотом налево – очевидно, это и надо как раз? Что же менять? Вообще задержать наступление центральных? Но это больше всего поставится ему в вину. Клеймо труса от Жилинского казнило Самсонова четвёртый день. Понудить к наступлению фланговые корпуса? Очень бы хорошо, но это невыполнимо сейчас.

И никто из штабных не приходил просить решительных изменений.

И вспомнилось ему из Японской войны, как сам он с казачьей дивизией, с уссурийцами и сибирцами, двое суток цепко держался у Янтайских копей, упорно прикрывая левый фланг куропаткинской армии (а Ренненкампф так же был справа), – и предлагал Куропаткину даже охватывать фланг японцев. Но Куропаткин сробел, и без надобности скомандовал отступать, и так проиграл битву под Ляояном. А – зря, не надо робеть. Один отважный удар может спасти и безнадёжное положение, в этом военная история.