Александр Дюма - Сальватор

Через несколько минут в зал вошли члены суда.

Председатель присяжных заседателей сделал шаг вперед и, приложив руку к груди, слабым голосом огласил вердикт.

Присяжным было поставлено пять вопросов.

Сформулированы они были следующим образом:

1. Виновен ли господин Сарранти в умышленном убийстве Урсулы?

2. Совершил ли он перед убийством два других преступления?

3. Имел ли он намерение подготовить и облегчить себе совершение этих преступлений?

4. Совершил ли господин Сарранти днем 19 или в ночь с 19 на 20 августа кражу со взломом в доме Жерара?

5. Похищал ли он двух племянников оного Жерара?

После оглашения вопросов была сделана небольшая пауза.

Никакое перо не в состоянии описать наивысшую степень тревоги, которая охватила за это быстро, словно мысль, пролетевшее время, оно, однако, показалось вечностью аббату Доминику, оставшемуся вместе с адвокатом стоять рядом с пустующей скамьей подсудимых.

Председатель присяжных произнес следующие слова:

– Отвечая за все моей честью и совестью перед Богом и людьми, объявляю, что присяжные постановили ответить «Да» на все поставленные им вопросы. Обвиняемый виновен!

Глаза всех присутствующих устремились на Доминика: он стоял, как и все в зале.

В сером свете нарождающегося дня было видно, как его лицо стало смертельно бледным. Закрыв глаза, он ухватился за перила, чтобы не упасть.

Все присутствующие испустили горестный вздох.

Был дан приказ ввести обвиняемого.

Все взоры обратились на дверь.

В зале появился господин Сарранти.

Доминик, протянув к нему руку, сказал только:

– Отец!..

Господин Сарранти выслушал решение присяжных точно так же, как слушал обвинения, не подавая ни единого признака волнения.

Доминик же, менее бесстрастный, испустив нечто похожее на стон, взглянул горящим взором на то место, где должен был сидеть Жерар, нервным движением достал спрятанный на груди свиток, а потом, сделав сверхчеловеческое усилие, запихнул его обратно.

За это короткое мгновение, вместившее в себя столько различных чувств, королевский прокурор осипшим голосом, чего никак нельзя было ожидать от человека, который настаивал на столь серьезном наказании, потребовал применить к господину Сарранти статьи 293, 296, 302 и 304 Уголовного кодекса.

Суд удалился на совещание.

Тут по залу пронесся слух о том, что господин Сарранти опоздал на оглашение ему смертного приговора только потому, что он во время совещания присяжных просто-напросто крепко заснул. Одновременно по залу пошли разговоры о том, что вердикт о признании его виновным был принят не единогласно.

После пяти минут совещания суд вернулся в зал заседаний, и председатель с волнением произнес глухим голосом постановление о приговорении господина Сарранти к смертной казни.

Затем, повернувшись к самому господину Сарранти, выслушавшему приговор со спокойствием и бесстрастием, сказал:

– Обвиняемый Сарранти, у вас есть три дня для того, чтобы подать кассационную жалобу.

Сарранти поклонился.

– Спасибо, господин председатель, – сказал он. – Но я не собираюсь обжаловать решение суда.

Эти слова, казалось, вывели Доминика из оцепенения.

– Да, да, господа! – воскликнул он. – Мой отец подаст кассацию, поскольку он невиновен!

– Мсье, – сказал на это председатель суда. – Закон запрещает произносить подобные слова, поскольку приговор уже вынесен.

– Закон запрещает это защитнику обвиняемого, господин председатель! – воскликнул Эммануэль. – Но не его сыну! Пусть будет проклят тот сын, который перестанет верить в невиновность своего отца!

Председатель, казалось, готов был упасть в обморок.

– Мсье, – обратился он к Сарранти, называя его по всем правилам вежливости, – нет ли у вас каких-нибудь просьб к суду?

– Я прошу дать моему сыну разрешение свободно навещать меня, поскольку надеюсь, что он будет тем священником, который подготовит меня и проводит на эшафот.

– О, отец, отец! – воскликнул Доминик. – Клянусь вам, что вы на эшафот не взойдете!

А потом тихо добавил:

– Если кто туда и поднимется, то это буду я!

Мы видели, какое действие произвело оглашение приговора на тех, кто находился в зале суда. Не меньший эффект приговор произвел и вне его стен.

Едва председателем суда были произнесены слова «Приговаривается к смертной казни», как, начиная с зала заседаний суда и до площади Шатле из тысяч грудей вырвался протяжный стон, громкий крик ужаса, который заставил поежиться всех зрителей. Это было похоже на то, как звон набатного колокола, висевшего до Революции на квадратной башне Курантов, совпал с ударом колокола церкви Сен-Жермен-л'Оксерруа в ту памятную ночь 24 августа 1572 года. Это словно было сигналом к резне в новую Варфоломеевскую ночь.