Александр Дюма - Сальватор

Архиепископ, не менее недоверчивый, чем его собрат, догадался о сомнениях аббата и немногими словами постарался их рассеять.

– Вы большой грешник, господин аббат, – сказал он. – И, предлагая вам столь славную должность, я даю вам возможность исправить ваши самые тяжкие грехи. Духовное наставничество госпожи маркизы де Ламот-Удан для религии является одним из самых полезных и самых плодотворных деяний. Следовательно, от того, как вы будете его осуществлять, зависит и ваше положение. Через три дня я уеду. Для всех – в Китай. Вы один будете знать, что я еду в Рим. Именно туда вы будете направлять письма, в которых со всеми возможными подробностями будете описывать ваши впечатления о состоянии души жены маршала и о положении вещей.

– Но, монсеньор, – возразил аббат, – каким образом я смогу воздействовать на сознание госпожи маршальши? Я не имею чести знать ее лично, только понаслышке, и мне будет трудно действовать в том смысле, в котором вам бы хотелось.

– Господин аббат, посмотрите мне в глаза, – сказал епископ.

Аббат поднял голову. Но смог глядеть на епископа только искоса.

– Будете ли вы мне преданы или же нет, господин аббат, – сурово произнес монсеньор Колетти, – это не имеет ни малейшего значения! Я уже давно знаком с людской неблагодарностью. Важно лишь то, чтобы вы хранили по отношению ко мне внешнюю преданность, то есть преданность глухую и слепую. Вы должны будете исполнять мою волю, быть орудием для воплощения в жизнь моих замыслов. Чувствуете ли вы в себе смелость, несмотря на вашу гордыню (а она в вас велика), пассивно подчиняться мне? Заметьте, это было бы в ваших интересах. Ваши прошлые грехи будут прощены только при этом условии.

Аббат собрался уже было отвечать.

Епископ остановил его.

– Подумайте, прежде чем отвечать, – сказал он ему. – Поймите, какое вы берете на себя обязательство, и отвечайте только в том случае, если находите в себе силы сдержать данное мне обещание.

– Я пойду туда, куда вы мне прикажете, монсеньор, и буду делать то, что вы скажете, – уверенным голосом ответил аббат Букемон после минутного размышления.

– Отлично! – сказал епископ, вставая. – Увидевшись с женой маршала де Ламот-Удана, немедленно приезжайте ко мне. Я дам вам надлежащие инструкции.

– Которые я клянусь выполнять так, чтобы вы были всецело довольны, монсеньор, – сказал с поклоном аббат.

В этот момент в комнате вновь появилась маркиза. Почтительно поклонившись епископу, она повлекла аббата в дом маршала де Ламот-Удана.

Вы, вероятно, помните, а если нет, то мы нижайше просим вас вспомнить, дорогие читатели, ту восхитительную жительницу Северного Кавказа, которую мы в общих чертах обрисовали и которую вы некоторое время видели, принцессу Рину Чувадиевскую, жену маршала де Ламот-Удана, которая, лениво вытянувшись в сумерках ночи на мягких подушках своей оттоманки, проводила все дни напролет в мечтах, питаясь, подобно пери, лепестками роз и задумчиво перебирая свои ароматные четки.

На голубом небосводе Парижа, где ее муж, маршал де Ламот-Удан, являл собой одну из крупнейших планет, принцесса Чувадиевская была едва видна. Как нежная, смутная, расплывчатая, почти всегда затянутая облаками звездочка, неразличимая для невооруженного глаза парижан.

О ней после ее приезда долгое время говорили в высшем обществе. Но говорили, как о жителях фантастической страны, как говорят о духах или эльфах, о джиннах или домовых.

И напрасно все стремились ее увидеть: она нигде не бывала. Ее никто нигде не видел вблизи. Все видели только ее тень. Даже скорее не видели, а догадывались, что это была она.

Естественно, тысячи самых невероятных и странных слухов ходили о ней, о ее апартаментах. Но слухи эти, похожие на сказки, не были основаны на каких-либо фактах. А следовательно, будучи безосновательными, были лживыми, придуманными для своего удовольствия всё отрицающими и завистливыми салонными сплетниками.

Оговоримся сразу же, что отзвуки этих злых сплетен не доходили даже до порога молчаливого дворца принцессы, закрывшейся или, лучше сказать, замуровавшейся в своем будуаре и не выходившей из него ни для того, чтобы подышать свежим воздухом, ни для того, чтобы развеяться.

Поскольку она ничего не сказала и ничего не сделала такого, что могли бы подметить другие, она не слышала и того, что эти другие о ней говорили.