Александр Дюма - Сальватор

– Но не для собственноручно написанного завещания, мсье. Вы ведь знаете, что завещание, целиком и полностью написанное рукой завещателя, является самым бесспорным, если его составитель здоров телом и находится в полном рассудке. К тому же здесь сто свидетелей, которые смогут засвидетельствовать то, что в момент написания вами завещания вы были не больны и в полном сознании. Вот стол, чернила, бумага и перья. Пишите, мсье, пишите. А мы, чтобы вам не мешать, отойдем в сторонку.

Говоривший сделал знак, и все собравшиеся, словно бы они только этого и ждали, дружно отступили и моментально скрылись в лесу.

Господин Жакаль остался один перед столом. Рядом с ним стоял стул.

Сомнений больше не было: перед ним лежала гербовая бумага, а эти люди ушли для того, чтобы принять решение о его судьбе.

Значит, надо было и впрямь писать завещание.

Господин Жакаль понял это, почесал нос и сказал:

– Черт! Черт! Значит, дело еще хуже, чем я предполагал.

Но о чем же господин Жакаль подумал прежде всего, когда понял, что ему пришел конец? О том, что надо написать завещание? Нет. О добре, которое он мог сделать, или о зле, которое сделал? Нет. О Боге? Нет. О дьяволе? Нет.

Он подумал всего-навсего о том, что неплохо было бы понюхать табаку. Он медленно взял щепоть, поднес ее к носу, с наслаждением втянул ноздрями, закрыл табакерку пальцем и снова повторил:

– Это уж точно: дело еще хуже, чем я предполагал.

И в этот момент он с горечью подумал о том, что джунгли Америки с пумами, ягуарами, гремучими змеями были в сотню раз менее опасными, чем этот фантастический лес, в котором он сейчас находился.

Но что же он мог сделать? За неимением лучшего он посмотрел на часы.

Но ему не представилось счастье узнать, который был час: его часы, которые он из-за хлопот накануне забыл завести, остановились.

Наконец он взглянул на бумагу, перо и чернила. Машинально сев на стул, он облокотился на стол.

Это вовсе не значило, что господин Жакаль решил написать завещание. Нет. Ему не было дела до того, умрет ли он, оставив завещание или без него! Просто у него дрожали ноги.

Сев, вместо того, чтобы взяться за перо и написать что-нибудь на бумаге, он уронил голову на руки.

Так он просидел четверть часа. Уйдя в свои мысли и полностью безразличный к тому, что происходит вокруг.

Из раздумий его вывело легкое пожатие опустившейся на плечо руки.

Он вздрогнул, поднял голову и увидел, что снова оказался посреди круга людей.

Но теперь их лица были более мрачными, взгляды более пылающими.

– Ну, что? – спросил господина Жакаля человек, который тронул его за плечо.

– Что вам от меня нужно? – спросил начальник полиции.

– Так вы намерены составить завещание или нет?

– Но мне нужно время на его написание.

Незнакомец вынул часы. Поскольку он был менее озабочен, чем господин Жакаль, он часы накануне завел, и они ходили.

– Сейчас три часа десять минут, – сказал он. – У вас есть время до половины четвертого. Целых двадцать минут. Если, конечно, вы не предпочитаете покончить с этим немедленно, чтобы не заставлять нас ждать.

– Нет-нет! – воскликнул господин Жакаль, подумав, что за двадцать минут многое может произойти. – Я должен в этом последнем в моей жизни документе написать очень важные вещи. Настолько важные, что сомневаюсь, что мне хватит этих двадцати минут.

– И все же их вам должно хватить. У вас нет ни секунды больше, – сказал человек и положил часы на стол перед господином Жакалем.

Затем он отошел и занял место в кружке.

Господин Жакаль взглянул на часы: одна из отведенных ему двадцати минут уже прошла. Ему показалось, что часы спешат, что стрелка их перемещается слишком быстро и он видит ее ход.

Лицо его помрачнело.

– Ну, что же вы ничего не пишете? – спросил хозяин часов.

– Пишу, пишу, – ответил господин Жакаль.

И, конвульсивно схватившись за перо, он начал писать.

Понимал ли он, что пишет? Этого мы сказать не можем, поскольку кровь его начала подниматься к голове. Он почувствовал, как она давит на виски, словно ему грозит апоплексический удар. А ноги, напротив, стали остывать с ужасающей быстротой.

Кроме этого, ни один вздох не вырывался из груди стоявших вокруг него людей, ни единый шорох не срывался с ветвей деревьев, не шелохнулась ни единая птичка, ни единое насекомое, ни единая травинка.

Слышен был только скрип пера да иногда звук рвущейся бумаги, поскольку рука, которая держала перо, вела себя нервно, дрожала и дергалась.